58 цитат: всё о «бесчувственность»

Тема «бесчувственность» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 58 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   В тот миг удав добрался до ленивца и удушил его своим могучим телом. Зару наблюдал, как змея пожирает жертву. На его лице появилась улыбка. Именно из-за этой улыбки я на следующий день оставил свой дом, жену и деревню. Пошёл в джунгли, в направлении, которое указал Зару.

   В тот миг удав добрался до ленивца и удушил его своим могучим телом. Зару наблюдал, как змея пожирает жертву. На его лице появилась улыбка. Именно из-за этой улыбки я на следующий день оставил свой дом, жену и деревню. Пошёл в джунгли, в направлении, которое указал Зару.

   — Мария Фариса · книга
2. «

   Я предпочла бы стать поющей машиной, которая не чувствует усталости или зависти. И вообще ничего не чувствует. Но если ничего не чувствуешь, петь невозможно, да?

   Я предпочла бы стать поющей машиной, которая не чувствует усталости или зависти. И вообще ничего не чувствует. Но если ничего не чувствуешь, петь невозможно, да?

   — Рейра Сэридзава · аниме
3. «

   I've been sacrificed My heart's been cauterized Hanging on to hope Shackled by the ghost Of what I once believed That I could never be What's right in front of me.

   I've been sacrificed My heart's been cauterized Hanging on to hope Shackled by the ghost Of what I once believed That I could never be What's right in front of me.
4. «

   Мы часто лишаемся очень многого. Так часто, что к возрасту 30 лет становимся опустошенными и с каждыми новыми отношениями у нас в душе остается всё меньше того, что мы можем отдавать. Но ничего не чувствовать, заставить себя ничего не чувствовать – это неправильно.

   Мы часто лишаемся очень многого. Так часто, что к возрасту 30 лет становимся опустошенными и с каждыми новыми отношениями у нас в душе остается всё меньше того, что мы можем отдавать. Но ничего не чувствовать, заставить себя ничего не чувствовать – это неправильно.

   — Самюэль Перлман · фильм
5. «

   Лунный свет являет нашу истинную сущность. Мы не живые, а значит не можем умереть, но мы и не мертвы. Вечная агония — я страдаю от жажды и не могу ее утолить. Умираю от голода и не могу умереть. Я не чувствую ничего — ни ветра, ни брызг морской воды в лицо, ни солнца, ни тепла женского тела.

   Лунный свет являет нашу истинную сущность. Мы не живые, а значит не можем умереть, но мы и не мертвы. Вечная агония — я страдаю от жажды и не могу ее утолить. Умираю от голода и не могу умереть. Я не чувствую ничего — ни ветра, ни брызг морской воды в лицо, ни солнца, ни тепла женского тела.

   — Капитан Гектор Барбосса · фильм
6. «

   Он смотрел на все это и думал: «Я могу получить любую из этих женщин, потому что у меня есть пять миллионов». Но напрасно ждал он того волнения в крови, которое так часто испытывал раньше перед входом в ночной ресторан, когда из-под одежды высовывалась женская ножка. Ведь теперь он знал, что может иметь все. Пять миллионов. Он мог быть здесь сегодня, завтра и послезавтра, так часто, как ему этого захочется…

   Он смотрел на все это и думал: «Я могу получить любую из этих женщин, потому что у меня есть пять миллионов». Но напрасно ждал он того волнения в крови, которое так часто испытывал раньше перед входом в ночной ресторан, когда из-под одежды высовывалась женская ножка. Ведь теперь он знал, что может иметь все. Пять миллионов. Он мог быть здесь сегодня, завтра и послезавтра, так часто, как ему этого захочется…

   — Эрих Мария Ремарк · книга
7. «

   Если ничто не способно задеть тебя за живое, значит, ты давно умер.

   Если ничто не способно задеть тебя за живое, значит, ты давно умер.

   — Авессалом Подводный · книга
8. «

   Мистер Дюжи, похоже, принадлежал к числу тех странных людей, которые вроде бы все понимают, но ничего не чувствуют.

   Мистер Дюжи, похоже, принадлежал к числу тех странных людей, которые вроде бы все понимают, но ничего не чувствуют.

   — Герберт Уэллс · книга
9. «

   Нас растили сильными, но не чувствительными, учили бороться с ранимостью, отвергая её. И кем мы в итоге стали? Динозаврами.

   Нас растили сильными, но не чувствительными, учили бороться с ранимостью, отвергая её. И кем мы в итоге стали? Динозаврами.
10. «

    Все в этом мире вырвано с корнем, зависло в безжизненно-сером воздухе, все держится на одном дыхании, коротком и слабом. Почему мое сердце не из камня?

    Все в этом мире вырвано с корнем, зависло в безжизненно-сером воздухе, все держится на одном дыхании, коротком и слабом. Почему мое сердце не из камня?

    — Кормак Маккарти · книга
11. «

    ...и я кстати люблю вишенки и котят с зайчатами... и сердечки люблю. куриные. под кисло-сладким соусом. так что не такой уж я и бесчувственный тип.

    ...и я кстати люблю вишенки и котят с зайчатами... и сердечки люблю. куриные. под кисло-сладким соусом. так что не такой уж я и бесчувственный тип.
12. «

    Увы! Я мнил, что это были высокие, благородные чувства. Но я и не задумался над тем, как мелочно и низко с моей стороны было не пойти к Джо, – я знал, что она отнеслась бы к нему с презрением. Всего один день миновал с тех пор, как Джо исторг у меня слезы; они быстро высохли, да простит меня бог, слишком быстро!

    Увы! Я мнил, что это были высокие, благородные чувства. Но я и не задумался над тем, как мелочно и низко с моей стороны было не пойти к Джо, – я знал, что она отнеслась бы к нему с презрением. Всего один день миновал с тех пор, как Джо исторг у меня слезы; они быстро высохли, да простит меня бог, слишком быстро!

    — Чарльз Диккенс · книга
13. «

    Бесчувственный ко всему, жаждущий лишь утешений порока, Дориан Грей, человек с оскверненным воображением и бунтующей душой, спешил вперед...

    Бесчувственный ко всему, жаждущий лишь утешений порока, Дориан Грей, человек с оскверненным воображением и бунтующей душой, спешил вперед...

    — Оскар Уайльд · книга
14. «

    Бесчувственность опасней пистолета, поскольку ранит людей с любого расстояния...

    Бесчувственность опасней пистолета, поскольку ранит людей с любого расстояния...
15. «

    Странные люди, ей-богу! — подумал он. — Чего ради они напускают на свои лица ученый колер? Дерут с ближнего втридорога, продают мази для ращения волос, а глядя на их лица, можно подумать, что они и в самом деле жрецы науки. Пишут по-латыни, говорят по-немецки... Средневековое из себя что-то корчат... В здоровом состоянии не замечаешь этих сухих, черствых физиономий, а вот как заболеешь, как я теперь, то и ужаснешься, что святое дело попало в руки этой бесчувственной утюжной фигуры...

    Странные люди, ей-богу! — подумал он. — Чего ради они напускают на свои лица ученый колер? Дерут с ближнего втридорога, продают мази для ращения волос, а глядя на их лица, можно подумать, что они и в самом деле жрецы науки. Пишут по-латыни, говорят по-немецки... Средневековое из себя что-то корчат... В здоровом состоянии не замечаешь этих сухих, черствых физиономий, а вот как заболеешь, как я теперь, то и ужаснешься, что святое дело попало в руки этой бесчувственной утюжной фигуры...

    — Антон Павлович Чехов · книга
16. «

    Сделалось все это оттого, — думал Нехлюдов, — что все эти люди — губернаторы, смотрители, околоточные, городовые — считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно. Ведь все эти люди — и Масленников, и смотритель, и конвойный, — все они, если бы не были губернаторами, смотрителями, офицерами, двадцать раз подумали бы о том, можно ли отправлять людей в такую жару и такой кучей, двадцать раз дорогой остановились бы и, увидав, что человек слабеет, задыхается, вывели бы его из толпы, свели бы его в тень, дали бы воды, дали бы отдохнуть и, когда случилось несчастье, выказали бы сострадание. Они не сделали этого, даже мешали делать это другим только потому, что они видели перед собой не людей и свои обязанности перед ними, а службу и ее требования, которые они ставили выше требований человеческих отношений. В этом все, — думал Нехлюдов. — Если можно признать, что что бы то ни было важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над людьми, не считая себя виноватым.

    Сделалось все это оттого, — думал Нехлюдов, — что все эти люди — губернаторы, смотрители, околоточные, городовые — считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно. Ведь все эти люди — и Масленников, и смотритель, и конвойный, — все они, если бы не были губернаторами, смотрителями, офицерами, двадцать раз подумали бы о том, можно ли отправлять людей в такую жару и такой кучей, двадцать раз дорогой остановились бы и, увидав, что человек слабеет, задыхается, вывели бы его из толпы, свели бы его в тень, дали бы воды, дали бы отдохнуть и, когда случилось несчастье, выказали бы сострадание. Они не сделали этого, даже мешали делать это другим только потому, что они видели перед собой не людей и свои обязанности перед ними, а службу и ее требования, которые они ставили выше требований человеческих отношений. В этом все, — думал Нехлюдов. — Если можно признать, что что бы то ни было важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над людьми, не считая себя виноватым.

    — Лев Николаевич Толстой · книга
17. «

    — Какая тебе разница, что я возьму твоё сердце? Ты им не пользуешься. — У меня оно хотя бы есть.

    — Какая тебе разница, что я возьму твоё сердце? Ты им не пользуешься. — У меня оно хотя бы есть.

    — Овергёрл / Кара Зор-Эл (Земля-X) · сериал
18. «

    В эту минуту я впервые по-настоящему понял, как далеко во мне подвинулся процесс окостенения: я скользил по жизни, словно по быстро текущей зеркальной воде, нигде не задерживаясь, не пуская корней, и очень хорошо знал, что в этом холоде есть что-то от мертвеца, от трупа — пусть ещё без гнилостного запаха тления, но это душевное окоченение, эта жуткая, ледяная бесчувственность уже словно предваряли подлинную, зримую смерть.

    В эту минуту я впервые по-настоящему понял, как далеко во мне подвинулся процесс окостенения: я скользил по жизни, словно по быстро текущей зеркальной воде, нигде не задерживаясь, не пуская корней, и очень хорошо знал, что в этом холоде есть что-то от мертвеца, от трупа — пусть ещё без гнилостного запаха тления, но это душевное окоченение, эта жуткая, ледяная бесчувственность уже словно предваряли подлинную, зримую смерть.

    — Стефан Цвейг · книга
19. «

    Я знаю о том, что такое грусть, но, почему-то, она на меня не находит.

    Я знаю о том, что такое грусть, но, почему-то, она на меня не находит.

    — Нисио Исин · книга
20. «

    — О, — возразила Эстелла, — у меня, разумеется, есть сердце в том смысле, что его можно пронзить ножом или прострелить. И конечно, если бы оно перестало биться, я бы умерла. Но вы понимаете, что я хочу сказать. У меня нет никакой мягкости — никаких чувств... сентиментов... глупостей.

    — О, — возразила Эстелла, — у меня, разумеется, есть сердце в том смысле, что его можно пронзить ножом или прострелить. И конечно, если бы оно перестало биться, я бы умерла. Но вы понимаете, что я хочу сказать. У меня нет никакой мягкости — никаких чувств... сентиментов... глупостей.

    — Чарльз Диккенс · книга