Тут во мне загорается дикое желание сильных чувств, сногсшибательных ощущений, бешеная злость на эту тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь, неистовая потребность разнести что нибудь на куски, магазин, например, собор или себя самого, совершить какую нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких нибудь почтенных идолов, снабдить каких нибудь взбунтовавшихся школьников вожделенными билетами до Гамбурга, растлить девочку или свернуть шею нескольким представителям мещанского образа жизни. Ведь именно это я ненавидел и проклинал непримиримей, чем прочее, – это довольство, это здоровье, это прекраснодушие, этот благоухоженный оптимизм мещанина, это процветание всего посредственного, нормального, среднего.
...человек всю свою жизнь как бы прыгает со ступеньки на ступеньку. С верхней, отчаянной, на следующую. На ней стоят просто смелые, и это нормально. Еще маленький прыжок вниз, и ты уже среди осторожных. А на самой нижней ступеньке сгрудилась масса робких, и никто не замечает, что одним человеком стало больше. А затем, волоча ноги, все они тащатся по ровному пространству к тлену.
Ты смотришь в небо. Ты уже чувствуешь в себе внутричерепную птицу. Это она ломит кости, это ее перья, сгорая в кислоте души, вырываются хриплым мутным паром дыхания. Тебе тоже хочется лететь. Тебе хотелось лететь вчера, хочется сегодня и будет хотеться завтра. День за днем, день за днем, пока маленькие пушистые зайки-дни не выгрызут черные норы в твоей анемичной груди. Пока они не потащат в них свою сладкую морковочку лютой беспощадности жизни. Ты смотришь в небо, гладя своих зайчат и мумифицируясь заживо. Только небо остается с тобой, в тебе, вокруг, только небо, только небо... Но все-таки небо, пожалуй, самая шикарная отрава.
— Я пойду. Кто-то должен убедиться, что когда он окажется в пьяной коме, рядом по крайней мере будет диван, а кошелёк не пропадёт из кармана. — Ты теперь заботливая сестра? — Для Валерио? Всегда была. Помнишь, как я завидовал, когда они проводили время вместе? И чему? Он безнадёжен. Гляньте на него...
Before it began And the signal scrambled every piece of your plan From a promise to a lie... You couldn't believe, It could happen here, then the fighting forced you to leave, And you watched that future die.
Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, – есть прах и ничто!
— Можно я тебя кое о чём спрошу? — О чём? — Что будет, когда он умрёт? — Когда Буч умрёт... Всё это закончится. Он последний. — Конец расплаты, «око за око», и всё это дерьмо... Ты, в конце концов, будешь удовлетворён? — Думаю, что да... — Надеюсь, что да.
Чем выше заберешься, Тем больнее упадешь. Чем больше грезишь о том, как летаешь. Тем больше кажется, что ползешь. Раньше смысл был в пространстве, В вариантах вокруг нас. В 8:30 влазя в транспорт, Думаешь — ну кто бы спас?