18 лучших мыслей на тему «концлагерь»

Тема «концлагерь» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 18 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   Страшно засыпать, когда неизвестно, проснешься ли снова.

   Страшно засыпать, когда неизвестно, проснешься ли снова.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
2. «

   Никогда не знаешь, доведется ли проснуться.

   Никогда не знаешь, доведется ли проснуться.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
3. «

   Я отвернулся и, плача в голос, бросился бежать вдоль опустевшей улицы, преследуемый затихающим вдали криком запертых в вагонах людей, похожим на крик сбитых в кучу в тесных клетках птиц и чувствующих смертельную беду.

   Я отвернулся и, плача в голос, бросился бежать вдоль опустевшей улицы, преследуемый затихающим вдали криком запертых в вагонах людей, похожим на крик сбитых в кучу в тесных клетках птиц и чувствующих смертельную беду.

   — Владислав Шпильман · книга
4. «

   Представьте, что вы в концлагере.

   Представьте, что вы в концлагере.
5. «

   «Как можно сочинять музыку после Аушвица?» — вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, — повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. «А как после Аушвица можно есть ланч?» — заметил на это как–то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку.

   «Как можно сочинять музыку после Аушвица?» — вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, — повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. «А как после Аушвица можно есть ланч?» — заметил на это как–то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку.

   — Иосиф Александрович Бродский · книга
6. «

   Чтоб всё было в порядке — надо расстрелять всех чекистов. Потому что все сюда присланные — штрафники, садисты и негодяи, перевоспитывать их нет смысла. Но если я расстреляю этих чекистов — других мне не дадут. Поэтому пусть всё идёт как идёт.

   Чтоб всё было в порядке — надо расстрелять всех чекистов. Потому что все сюда присланные — штрафники, садисты и негодяи, перевоспитывать их нет смысла. Но если я расстреляю этих чекистов — других мне не дадут. Поэтому пусть всё идёт как идёт.

   — Захар Прилепин · книга
7. «

   В канцелярии после допроса и побоев Андрею на куртку и штаны нашили мишени – белые кружки с красным сердечком. Такими мишенями в Бухенвальде отмечались наиболее опасные политические: русские офицеры и заключенные, пойманные при побеге из плена.

   В канцелярии после допроса и побоев Андрею на куртку и штаны нашили мишени – белые кружки с красным сердечком. Такими мишенями в Бухенвальде отмечались наиболее опасные политические: русские офицеры и заключенные, пойманные при побеге из плена.

   — Георгий Свиридов · книга
8. «

   Он знал только одно: жить – значит, выбраться из лагеря, а все, что должно наступить потом, казалось огромным, расплывчатым, зыбким облаком, сквозь которое он ничего не мог разобрать.

   Он знал только одно: жить – значит, выбраться из лагеря, а все, что должно наступить потом, казалось огромным, расплывчатым, зыбким облаком, сквозь которое он ничего не мог разобрать.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
9. «

   — Мы стараемся выжить, чтобы отомстить. — Вы стараетесь просто выжить.

   — Мы стараемся выжить, чтобы отомстить. — Вы стараетесь просто выжить.

   — Лейтман · фильм
10. «

    Я хочу, — пишет Рожецкий, — чтобы с особенной ясностью запечатлелась каждая буква этих названий. Эти названия нельзя забыть. Здесь были лагеря смерти. Здесь уничтожались фашистами невинные люди только за то, что они евреи.

    Я хочу, — пишет Рожецкий, — чтобы с особенной ясностью запечатлелась каждая буква этих названий. Эти названия нельзя забыть. Здесь были лагеря смерти. Здесь уничтожались фашистами невинные люди только за то, что они евреи.

    — Илья Эренбург · книга
11. «

    …хотя жизнь узника не представляла в глазах эсэсовцев никакой ценности, количество присутствующих – живых или мертвых – должно было быть в строгом соответствии с количеством номеров и фамилий в списке. Бюрократизм не отступал даже перед трупами.

    …хотя жизнь узника не представляла в глазах эсэсовцев никакой ценности, количество присутствующих – живых или мертвых – должно было быть в строгом соответствии с количеством номеров и фамилий в списке. Бюрократизм не отступал даже перед трупами.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
12. «

    Узнал, что мир надо делить не на хороших и плохих людей, а на трусов и не трусов. 95% трусов при слабой угрозе способны на всякие подлости, смертельные подлости.

    Узнал, что мир надо делить не на хороших и плохих людей, а на трусов и не трусов. 95% трусов при слабой угрозе способны на всякие подлости, смертельные подлости.

    — Варлам Шаламов · книга
13. «

    видимо, все в этом городе помрачились памятью, видимо, все в этом городе с ума спятили, стали колоколами и набатами того самого, — бывали там? — Бухенвальда.

    видимо, все в этом городе помрачились памятью, видимо, все в этом городе с ума спятили, стали колоколами и набатами того самого, — бывали там? — Бухенвальда.

    — Надежда Жаглей · книга
14. «

    Скелет под номером пятьсот девять медленно приподнял голову и открыл глаза. Он не понимал, забытье это или просто сон. Здесь между ними особой разницы не было. И то и другое означало погружение в глубинные трясины, из которых, казалось, уже ни за что не выбраться наверх: голод и изнеможение давно уже сделали свое дело.

    Скелет под номером пятьсот девять медленно приподнял голову и открыл глаза. Он не понимал, забытье это или просто сон. Здесь между ними особой разницы не было. И то и другое означало погружение в глубинные трясины, из которых, казалось, уже ни за что не выбраться наверх: голод и изнеможение давно уже сделали свое дело.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
15. «

    Выживают в концлагере не носками, дамы и господа, не носками, не тряпками, не объедками. В концлагере можно выжить только одним – благословением кого-то любить. Любовью одной живут люди. Ибо любовь – единственное, что заставляет жить.

    Выживают в концлагере не носками, дамы и господа, не носками, не тряпками, не объедками. В концлагере можно выжить только одним – благословением кого-то любить. Любовью одной живут люди. Ибо любовь – единственное, что заставляет жить.

    — Франц Вертфоллен · книга
16. «

    Нас унижали, да, но мы не униженные. Униженные — другие, те, кто надругался над нами.

    Нас унижали, да, но мы не униженные. Униженные — другие, те, кто надругался над нами.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
17. «

    Воля — это некая удивительно прекрасная страна или планета, где каждый из заключённых жил когда-то. Они рассказывают друг другу про неё, вспоминают. Лёжа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и, заново переживая его, ведут воображаемые разговоры с людьми, которые остались там; просят дождаться их возвращения. Каждый носит в своём сердце эту утерянную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мысли перебирает некогда пережитые им события. И они, эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрасными, чем были когда-то, и настолько непохожими на всё окружающее, что при одной мысли о возвращении на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбудется когда-либо мечта-тоска по далёкой планете. Когда ночью над бараками склоняются Орион, Большая Медведица, Полярная звезда и другие звёзды, когда тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза — долгий, протяжный, убегающий вдаль, — глаза ищут среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят трамваи, смеются дети и люди плачут от боли.

    Воля — это некая удивительно прекрасная страна или планета, где каждый из заключённых жил когда-то. Они рассказывают друг другу про неё, вспоминают. Лёжа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и, заново переживая его, ведут воображаемые разговоры с людьми, которые остались там; просят дождаться их возвращения. Каждый носит в своём сердце эту утерянную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мысли перебирает некогда пережитые им события. И они, эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрасными, чем были когда-то, и настолько непохожими на всё окружающее, что при одной мысли о возвращении на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбудется когда-либо мечта-тоска по далёкой планете. Когда ночью над бараками склоняются Орион, Большая Медведица, Полярная звезда и другие звёзды, когда тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза — долгий, протяжный, убегающий вдаль, — глаза ищут среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят трамваи, смеются дети и люди плачут от боли.

    — Северина Шмаглевская · книга
18. «

    …заключенные стояли в строю голыми. Каждый из них был человеком. Но они давно забыли об этом.

    …заключенные стояли в строю голыми. Каждый из них был человеком. Но они давно забыли об этом.

    — Эрих Мария Ремарк · книга