По мнению А. Кожева, регулятивная идея права – справедливость – возникает равноизначально борьбе раба и господина. В «Очерке феноменологии права» (1943) сцена первичной борьбы в тот момент, когда эта борьба становится по-настоящему антропогенной, характеризуется как лишенная «несправедливости» и вместе с тем как несущая возможность «справедливости». Кожев утверждает, что исходное равенство согласия пойти на риск во взаимодействии, не будучи пока еще справедливостью, выявляет, тем не менее, «элемент справедливости» в межчеловеческих отношениях.
…если поджог и правда был и деревню спалили те девчонки, конечно, надо было их найти и наказать по закону... Я за правосудие. Но что это за правосудие, когда важно не только, что кого-то убили, но еще и кого именно.
Думаете ли вы, что только воля народов, решения суда, повеления царей, могут выражать справедливость? Следовательно, им стоит только приказать, и станет справедливым совершать прелюбодеяние, подложные завещания, разбой? У нас одно мерило для различия хорошего закона от плохого: мерило это дано нам самою природой. С его только помощью мы отличаем справедливое от несправедливого, честное от постыдного.
и может быть люди слепы точно так же, как их фемиды, и поэтому справедливость им только снилась и только казалась, ее выдумали – как образ, как привидение. вы в нее влюблены были? у меня для вас новость: справедливости – не было. вы в нее веровали? психическое отклонение, ваш мозг вас обманывал. но почему вы не уверовали в милосердие? не надо, не отвечайте, не надо.
Если отдавать предпочтение в жизни существу просто потому, что оно является членом нашего вида, это ставит нас в одно положение с расистами, которые отдают предпочтение тем, кто является членами их расы.
Хотите заслужить доверие и уважение? Присоедините справедливость к умелости. Справедливость без осторожности, сама по себе, будет еще обладать большою силою. Осторожность без справедливости не годится ни к чему.
Истина и справедливость — точки столь малые, что, метя в них нашими грубыми инструментами, мы почти всегда даём промах, а если и попадаем в точку, то размазываем её и при этом прикасаемся ко всему, чем она окружена, — к неправде куда чаще, чем к правде.
Существует только два вида справедливых войн: когда люди сражаются, чтобы отразить нападение врага, или когда идут на помощь союзнику, находящемуся в опасности.
О ты, кто исполнен знанья, о ты, чья сильна рука, — Грешишь, когда угнетаешь бессильного бедняка. Страшись! Пожалей упавших — иль помни: коль в черный час Ты в яму падешь, то люди не кинут тебе мостка. Ты попусту не надейся, на благо не уповай, Коль злое посеял семя — благого не жди ростка. Из уха ты вырви вату, ко всем справедливым стань. Не станешь — есть день возмездья, расплата за все близка.
Можно сколько угодно извращать мораль но ублюдские поступки остаются ублюдскими. Справедливость есть воля и власть? Нет уж твои лживые идеи вместе с тобой сожрёт бездна.
Нормальные люди знают, что есть вещи, которые ни при каких обстоятельствах делать нельзя. Нельзя врать, воровать, убивать, кидать камни в птиц. Это все знают. Разве что в лебедей, потому что они пассивно-агрессивные засранцы. Но в других птиц нельзя. И врать тоже нельзя. Впрочем… ну, иногда все-таки приходится врать. Когда, например, ребенок спрашивает тебя: «Откуда так вкусно пахнет? ТЫ ЕЛ КОНФЕТЫ?» Но уж воровать и убивать-то точно нельзя, уж это все знают. А если это Гитлер? Если ты вернулся в прошлое на машине времени? Да, Гитлера убить можно. Иногда приходится убить одного человека, чтобы спасти жизнь миллионам и избежать мировой войны, это всем ясно. Но скольких людей надо спасти, чтобы получить право убить человека? Миллион? Сто пятьдесят? Двух? Или одного? Точного ответа на этот вопрос не существует.
Полиция приезжает, когда уже что-то случилось. Это как ловить лисицу, уже на выходе из курятника. Если хочешь защитить кого-то, надо это делать самому.