137 цитат «тюрьма» на каждый день

Собрали 137 цитат на тему «тюрьма» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Смерть, налоги и вечерний обход — все это неизбежно.

   Смерть, налоги и вечерний обход — все это неизбежно.

   — Вик Хилл · сериал
2. «

   Больше всего теперь меня волнует старый как мир вопрос: «Как я когда-нибудь смогу радоваться, зная о том, как много совершается зла и творится неправды?» Мне пишут люди, поддерживающие меня: «Помни, все это закончится, и ты вернешься к счастливой жизни». Но можно ли быть счастливым, увидев то, что увидела я? Я знаю, это беспокойство, мятежность и отчаяние, но никогда нескончаемый поиск правды теперь уже точно меня не оставят.

   Больше всего теперь меня волнует старый как мир вопрос: «Как я когда-нибудь смогу радоваться, зная о том, как много совершается зла и творится неправды?» Мне пишут люди, поддерживающие меня: «Помни, все это закончится, и ты вернешься к счастливой жизни». Но можно ли быть счастливым, увидев то, что увидела я? Я знаю, это беспокойство, мятежность и отчаяние, но никогда нескончаемый поиск правды теперь уже точно меня не оставят.

   — Надежда Толоконникова
3. «

   Там свободы больше, чем на воле, Только надо, брат, ее найти!

   Там свободы больше, чем на воле, Только надо, брат, ее найти!
4. «

   Выбирай, что тебе: суму или тюрьму?

   Выбирай, что тебе: суму или тюрьму?
5. «

   В Англии к названию этого учреждения добавляют: «Тюрьма Её Величества». Впервые я испытал «королевское гостеприимство» в следственной тюрьме Брикстон. Могу свидетельствовать: это была тюрьма королевы, но отнюдь не королевская тюрьма.

   В Англии к названию этого учреждения добавляют: «Тюрьма Её Величества». Впервые я испытал «королевское гостеприимство» в следственной тюрьме Брикстон. Могу свидетельствовать: это была тюрьма королевы, но отнюдь не королевская тюрьма.

   — Гордон Лонсдейл · книга
6. «

   Хорошее дело. Но когда двух девочек истязают и ставят на грани жизни и смерти за безобидную такую, эстетическую выходку в Храме так называемом Христа Спасителя.... Место это не намоленное, это вам не Покров на Нерли. Там, где стоят наши заправилы, чекистская хунта, там уже не будет святости. То это уже инквизиция и это уже дикая жестокость, и я лично больше Храм Христа Спасителя даже на картинках видеть не хочу. А девочек очень обожгло. Они были молоды, они, может быть, не знали, что такое наша зона. Они увидели, как там издеваются над людьми, и это лучшая стезя, которую они могли избрать. Это гораздо, с моей точки зрения, перспективнее, чем акционизм. Пусть занимаются правозащитной деятельностью, пусть спасают несчастных заключенных, которые имеют все шансы не дожить. Слава богу, что и Маша жива, и Надя жива.

   Хорошее дело. Но когда двух девочек истязают и ставят на грани жизни и смерти за безобидную такую, эстетическую выходку в Храме так называемом Христа Спасителя.... Место это не намоленное, это вам не Покров на Нерли. Там, где стоят наши заправилы, чекистская хунта, там уже не будет святости. То это уже инквизиция и это уже дикая жестокость, и я лично больше Храм Христа Спасителя даже на картинках видеть не хочу. А девочек очень обожгло. Они были молоды, они, может быть, не знали, что такое наша зона. Они увидели, как там издеваются над людьми, и это лучшая стезя, которую они могли избрать. Это гораздо, с моей точки зрения, перспективнее, чем акционизм. Пусть занимаются правозащитной деятельностью, пусть спасают несчастных заключенных, которые имеют все шансы не дожить. Слава богу, что и Маша жива, и Надя жива.

   — Валерия Ильинична Новодворская
7. «

   Чаще всего волю узника ломала доброта, а не пытка. Человек всегда ощетинивается против давления, но доброта подкрадывается сзади и бьёт в спину, и воля твоя растворяется в слезах и благодарности. Куда труднее поставить стену против доброты.

   Чаще всего волю узника ломала доброта, а не пытка. Человек всегда ощетинивается против давления, но доброта подкрадывается сзади и бьёт в спину, и воля твоя растворяется в слезах и благодарности. Куда труднее поставить стену против доброты.

   — Дик Фрэнсис · книга
8. «

   Тот, кто попадет сюда, никогда не выйдет обратно. Смотрители всегда находят доказательства вины.

   Тот, кто попадет сюда, никогда не выйдет обратно. Смотрители всегда находят доказательства вины.

   — Сердце · игра
9. «

   — Нормальные люди убегают отсюда! — Ситуация вообще ненормальная!

   — Нормальные люди убегают отсюда! — Ситуация вообще ненормальная!

   — Пайпер Холливелл · сериал
10. «

    Тебя посодют, а ты не воруй.

    Тебя посодют, а ты не воруй.

    — Семён Васильевич Сокол-Кружкин · фильм
11. «

    Я благодарен тем 27 годам, которые я провел в тюрьме, потому что это дало мне возможность сосредоточиться. С тех пор как я вышел на свободу, я эту возможность потерял.

    Я благодарен тем 27 годам, которые я провел в тюрьме, потому что это дало мне возможность сосредоточиться. С тех пор как я вышел на свободу, я эту возможность потерял.

    — Нельсон Мандела
12. «

    — Ты не представляешь, каково там! Это гнетущая тьма, эти мучительные часы тянущиеся будто годы... Тюрьма — это ад! — Ты пробыл там четыре часа. — Ну хватит об этом...

    — Ты не представляешь, каково там! Это гнетущая тьма, эти мучительные часы тянущиеся будто годы... Тюрьма — это ад! — Ты пробыл там четыре часа. — Ну хватит об этом...

    — Шпион по соседству (The Spy Next Door) · фильм
13. «

    Консульство? Отлично! Международный скандал! Я не хочу закончить жизнь в подземной тюрьме, приручая тараканов!

    Консульство? Отлично! Международный скандал! Я не хочу закончить жизнь в подземной тюрьме, приручая тараканов!

    — Моззи · сериал
14. «

    Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них.

    Раз существуют тюрьмы и сумасшедшие дома, то должен же кто-нибудь сидеть в них.

    — Антон Павлович Чехов · книга
15. «

    То, что нас ждет, будет хуже войны... хуже тюрьмы... хуже смерти.

    То, что нас ждет, будет хуже войны... хуже тюрьмы... хуже смерти.

    — Маргарет Митчелл · книга
16. «

    «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

    «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

    — Сергей Довлатов · книга
17. «

    Я заключенный под номером 786, Смотрю на мир сквозь решетку тюрьмы. Меняются годы, месяцы, дни, Запах этой земли напоминает мне аромат отцовских полей, А в зной чувствую на губах холодный напиток мамы моей. Летний дождь проливной о летних качелях напомнил, А зимой согревает меня пламя костра и память о празднике Лори. Они говорят, что страна мне чужая, чужая, Но только совсем как моя. Он говорит: «Не похож на него я», Тогда почему он похож на меня?

    Я заключенный под номером 786, Смотрю на мир сквозь решетку тюрьмы. Меняются годы, месяцы, дни, Запах этой земли напоминает мне аромат отцовских полей, А в зной чувствую на губах холодный напиток мамы моей. Летний дождь проливной о летних качелях напомнил, А зимой согревает меня пламя костра и память о празднике Лори. Они говорят, что страна мне чужая, чужая, Но только совсем как моя. Он говорит: «Не похож на него я», Тогда почему он похож на меня?

    — Вир и Зара (Veer-Zaara) · фильм
18. «

    Не нарушай, если некогда сидеть

    Не нарушай, если некогда сидеть

    — Майкл Коннелли · книга
19. «

    Я не боюсь перспективы провести всю мою жизнь в тюрьме. Я был рожден в тюрьме, где я не могу свободно выражать свое мировоззрение.

    Я не боюсь перспективы провести всю мою жизнь в тюрьме. Я был рожден в тюрьме, где я не могу свободно выражать свое мировоззрение.

    — Андерс Беринг Брейвик
20. «

    Возможность заниматься самообразованием и размышлять – это большие плюсы тюремного заключения.

    Возможность заниматься самообразованием и размышлять – это большие плюсы тюремного заключения.

    — Михаил Ходорковский