372 цитаты «тюрьма» для статуса

Собрали 372 цитаты на тему «тюрьма» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Вот видишь? Говорить правду не так и страшно. Умнеешь прямо на глазах. В камере, конечно же, получше, чем на том свете. Очень рад, что ты это понял.

   Вот видишь? Говорить правду не так и страшно. Умнеешь прямо на глазах. В камере, конечно же, получше, чем на том свете. Очень рад, что ты это понял.

   — комиссар Стан · фильм
2. «

   Гений Манделы состоял в том, что, выйдя из тюрьмы, он не захлопнул дверь перед носом своих тюремщиков, а оставил ее открытой, чтобы они могли выйти вместе с ним.

   Гений Манделы состоял в том, что, выйдя из тюрьмы, он не захлопнул дверь перед носом своих тюремщиков, а оставил ее открытой, чтобы они могли выйти вместе с ним.

   — Михаил Ходорковский
3. «

   Эти стены странные. Сначала ненавидишь их, потом — привыкаешь к ним, проходит время — и начинаешь зависеть от них.

   Эти стены странные. Сначала ненавидишь их, потом — привыкаешь к ним, проходит время — и начинаешь зависеть от них.

   — Эллис Бойд «Рэд» Реддинг · фильм
4. «

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   — Сергей Довлатов · книга
5. «

   Когда ты в тюрьме, ты все время тратишь на то, чтобы угадать, кого же ты увидишь в первый день свободы. Во второй... Третий...

   Когда ты в тюрьме, ты все время тратишь на то, чтобы угадать, кого же ты увидишь в первый день свободы. Во второй... Третий...

   — Карлито «Чарли» Бриганте · фильм
6. «

   Мы все носим наши тюрьмы с собой.

   Мы все носим наши тюрьмы с собой.

   — Кала Джекс · сериал
7. «

   Спросите любого человека, имеющего за плечами длительный срок тюремного заключения, и он скажет вам, что ничто так не ожесточает человеческое сердце, как правоохранительная система.

   Спросите любого человека, имеющего за плечами длительный срок тюремного заключения, и он скажет вам, что ничто так не ожесточает человеческое сердце, как правоохранительная система.

   — Грегори Дэвид Робертс · книга
8. «

   Государство было обязано кормить их, купать, одевать и заботиться об их работе, книгах и об их пенье, с тех пор как они в чем-то провинились, а дотоле оно никогда не делало этого.

   Государство было обязано кормить их, купать, одевать и заботиться об их работе, книгах и об их пенье, с тех пор как они в чем-то провинились, а дотоле оно никогда не делало этого.

   — Роберт Музиль · книга
9. «

   «Стою и смотрю в окно, вцепившись руками в решётку. Увижу ли я свободу, когда это всё закончится и сколько мне надо сил? Вся жизнь в одном дне, как кадр фотоаппарата. Кадров много, но каждый уникальный по-своему. Как же пустынники, монахи, по доброй воле избравшие свой путь затворничества? Один шаг, и они в миру. Меня закрыли принудительно, и я, как птица, рвусь из клетки. Веры во мне мало... Я боюсь потерять всё, что имею. Но дни закончатся, небо потухнет, солнце угаснет и, взглянув на свою жизнь по-новому, мы все отойдём к Богу. С чем идти, как стоять перед ним с такой душой? Как же мало у меня смирения и веры в Него! Могу ли я рассчитывать, что Господь будет со мной и всё сделает для меня, если я не смиряюсь?»

   «Стою и смотрю в окно, вцепившись руками в решётку. Увижу ли я свободу, когда это всё закончится и сколько мне надо сил? Вся жизнь в одном дне, как кадр фотоаппарата. Кадров много, но каждый уникальный по-своему. Как же пустынники, монахи, по доброй воле избравшие свой путь затворничества? Один шаг, и они в миру. Меня закрыли принудительно, и я, как птица, рвусь из клетки. Веры во мне мало... Я боюсь потерять всё, что имею. Но дни закончатся, небо потухнет, солнце угаснет и, взглянув на свою жизнь по-новому, мы все отойдём к Богу. С чем идти, как стоять перед ним с такой душой? Как же мало у меня смирения и веры в Него! Могу ли я рассчитывать, что Господь будет со мной и всё сделает для меня, если я не смиряюсь?»

   — Владимир Болтунов · книга
10. «

    — Отец, тебя посадили в тюрьму вместе с преступниками? — Что ты, что ты, здесь честные люди. — Почему же они в тюрьме? — Видишь ли, принцу Лимону они не по нутру.

    — Отец, тебя посадили в тюрьму вместе с преступниками? — Что ты, что ты, здесь честные люди. — Почему же они в тюрьме? — Видишь ли, принцу Лимону они не по нутру.

    — Чиполлино · мультфильм
11. «

    Сажать меня в тюрьму — это лишнее. Наши законы и бюрократизм и так превратили весь мир в чистый и безопасный исправительно-трудовой лагерь.

    Сажать меня в тюрьму — это лишнее. Наши законы и бюрократизм и так превратили весь мир в чистый и безопасный исправительно-трудовой лагерь.

    — Чак Паланик · книга
12. «

    Каждая минута лагерной жизни — отравленная минута. Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел — лучше ему умереть. Заключенный приучается там ненавидеть труд — ничему другому и не может он там научиться. Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом. Возвращаясь на волю, он видит, что он не только не вырос за время лагеря, но что интересы его сузились, стали бедными и грубыми. Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону. Оказывается, можно делать подлости и все же жить. Можно лгать — и жить. Можно обещать — и не исполнять обещаний и все-таки жить. Можно пропить деньги товарища. Можно выпрашивать милостыню и жить! Попрошайничать и жить! Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает. Он приучается к лодырничеству, к обману, к злобе на всех и вся. Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу. Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он разучился относиться сочувственно — он просто его не понимает, не хочет понимать. Скептицизм — это еще хорошо, это еще лучшее из лагерного наследства. Он приучается ненавидеть людей. Он боится — он трус. Он боится повторений своей судьбы — боится доносов, боится соседей, боится всего, чего не должен бояться человек. Он раздавлен морально. Его представления о нравственности изменились, и он сам не замечает этого.

    Каждая минута лагерной жизни — отравленная минута. Там много такого, чего человек не должен знать, не должен видеть, а если видел — лучше ему умереть. Заключенный приучается там ненавидеть труд — ничему другому и не может он там научиться. Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом. Возвращаясь на волю, он видит, что он не только не вырос за время лагеря, но что интересы его сузились, стали бедными и грубыми. Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону. Оказывается, можно делать подлости и все же жить. Можно лгать — и жить. Можно обещать — и не исполнять обещаний и все-таки жить. Можно пропить деньги товарища. Можно выпрашивать милостыню и жить! Попрошайничать и жить! Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает. Он приучается к лодырничеству, к обману, к злобе на всех и вся. Он винит весь мир, оплакивая свою судьбу. Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он разучился относиться сочувственно — он просто его не понимает, не хочет понимать. Скептицизм — это еще хорошо, это еще лучшее из лагерного наследства. Он приучается ненавидеть людей. Он боится — он трус. Он боится повторений своей судьбы — боится доносов, боится соседей, боится всего, чего не должен бояться человек. Он раздавлен морально. Его представления о нравственности изменились, и он сам не замечает этого.

    — Варлам Шаламов
13. «

    Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть — это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, с разбегу её не поймёшь. Что до ада — то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного.

    Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть — это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, с разбегу её не поймёшь. Что до ада — то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного.

    — Захар Прилепин · книга
14. «

    — Прежде чем вдаваться в детали, ты должен поклясться в абсолютной верности. Разумеется, у тебя будет полная независимость, роскошная квартира и высокая зарплата, точно отражающая реальную ценность нашей деятельности. Кто знает? — Её голос уже не был столь решителен, что-то в нем дрогнуло — Мол прекрасно это расслышал, хотя не мог видеть её лицо. — Ты даже можешь отыскать то, что ищешь всё это время. Что скажешь? — Ты забываешь одну деталь, — сказал Мол, прижимаясь к стене напротив передатчика. — Какую? — Это место, в котором ты живёшь... — Да? — Это всё равно тюрьма.

    — Прежде чем вдаваться в детали, ты должен поклясться в абсолютной верности. Разумеется, у тебя будет полная независимость, роскошная квартира и высокая зарплата, точно отражающая реальную ценность нашей деятельности. Кто знает? — Её голос уже не был столь решителен, что-то в нем дрогнуло — Мол прекрасно это расслышал, хотя не мог видеть её лицо. — Ты даже можешь отыскать то, что ищешь всё это время. Что скажешь? — Ты забываешь одну деталь, — сказал Мол, прижимаясь к стене напротив передатчика. — Какую? — Это место, в котором ты живёшь... — Да? — Это всё равно тюрьма.

    — Джо Шрайбер · книга
15. «

    – Так жить я не могу. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», – торжественно произнес Шестаков. – Кто это сказал? В самом деле. Знакомая фраза. Но не было сил вспомнить, кто и когда говорил эти слова. Все книжное было забыто. Книжному не верили.

    – Так жить я не могу. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», – торжественно произнес Шестаков. – Кто это сказал? В самом деле. Знакомая фраза. Но не было сил вспомнить, кто и когда говорил эти слова. Все книжное было забыто. Книжному не верили.

    — Варлам Шаламов · книга
16. «

    — Мне нельзя в тюрьму! — А нам значит можно?! — Ты вступишь в банду, она уйдет на кухню, а я маленькая! Меня сделают чьей-нибудь сучкой!

    — Мне нельзя в тюрьму! — А нам значит можно?! — Ты вступишь в банду, она уйдет на кухню, а я маленькая! Меня сделают чьей-нибудь сучкой!

    — Габриэль Солис · сериал
17. «

    Когда человек арестован, он перестает бояться за себя — он боится за друзей.

    Когда человек арестован, он перестает бояться за себя — он боится за друзей.

    — Юлиан Семенов · книга
18. «

    Не нарушай, если некогда сидеть

    Не нарушай, если некогда сидеть

    — Майкл Коннелли · книга
19. «

    — Где вы учились, а? В пединституте? В училище? В университете? Сядьте, пожалуйста. — Последнее, в университете. Но не доучился. — А какой у вас стаж работы? — Три по пять... Пятнадцать лет.

    — Где вы учились, а? В пединституте? В училище? В университете? Сядьте, пожалуйста. — Последнее, в университете. Но не доучился. — А какой у вас стаж работы? — Три по пять... Пятнадцать лет.

    — Татьяна Павловна Пантелеева · фильм
20. «

    — А это для чего? — Это для твоего бывшего помощника, показываем ему твой портрет и он мучается. — Сильно мучается? — Очень. — А если на него мной живым попробовать?... Чего же он радуется? — Это он думает, что тебя тоже посадили.

    — А это для чего? — Это для твоего бывшего помощника, показываем ему твой портрет и он мучается. — Сильно мучается? — Очень. — А если на него мной живым попробовать?... Чего же он радуется? — Это он думает, что тебя тоже посадили.

    — Тюремщик · фильм