489 цитат про «тюрьма» от великих людей

Собрали 489 цитат на тему «тюрьма» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   Здесь в тюрьме у многих СПИД и огромные сроки. Так что если они кого-то зарежут, хуже им уже не будет.

   Здесь в тюрьме у многих СПИД и огромные сроки. Так что если они кого-то зарежут, хуже им уже не будет.

   — Камера 211 (Celda 211) · фильм
2. «

   Узник терпит своё заточение, пока нет надежды на побег. Стоит ей только появиться, стоит ему глотнуть воздуха свободы, как он в ужасе взирает на своё соломенное ложе и вздрагивает при звуке кандалов.

   Узник терпит своё заточение, пока нет надежды на побег. Стоит ей только появиться, стоит ему глотнуть воздуха свободы, как он в ужасе взирает на своё соломенное ложе и вздрагивает при звуке кандалов.

   — Клайв Стейплз Льюис · книга
3. «

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   — Сергей Довлатов · книга
4. «

   — Гражданин Горбушкин, за дачу ложных показаний полагается до трёх лет лишения свободы. — Ха! До трёх лет? — До трёх. — Это что. Это не высшая мера. Вот высшую меру, между нами говоря, я действительно с трудом переношу.

   — Гражданин Горбушкин, за дачу ложных показаний полагается до трёх лет лишения свободы. — Ха! До трёх лет? — До трёх. — Это что. Это не высшая мера. Вот высшую меру, между нами говоря, я действительно с трудом переношу.

   — Следователь · фильм
5. «

   Об этом человеке известно только, что он не сидел в тюрьме, но почему не сидел — неизвестно.

   Об этом человеке известно только, что он не сидел в тюрьме, но почему не сидел — неизвестно.

   — Марк Твен
6. «

   — А это для чего? — Это для твоего бывшего помощника, показываем ему твой портрет и он мучается. — Сильно мучается? — Очень. — А если на него мной живым попробовать?... Чего же он радуется? — Это он думает, что тебя тоже посадили.

   — А это для чего? — Это для твоего бывшего помощника, показываем ему твой портрет и он мучается. — Сильно мучается? — Очень. — А если на него мной живым попробовать?... Чего же он радуется? — Это он думает, что тебя тоже посадили.

   — Тюремщик · фильм
7. «

   Засунули меня в камеру с дилерами, проститутками и мелкой шпаной. Можно подумать, что это отличается от моего круга общения.

   Засунули меня в камеру с дилерами, проститутками и мелкой шпаной. Можно подумать, что это отличается от моего круга общения.

   — Фредерик Бегбедер
8. «

   Так значит, все знания, которые ему давали ученые с солидными дипломами и внушительными титулами, давали, словно бесценные сокровища, были всего лишь тюрьмой. Он униженно благодарил каждый раз, когда ему чуть-чуть удлиняли поводок, который так и оставался поводком. Мы можем жить без поводка.

   Так значит, все знания, которые ему давали ученые с солидными дипломами и внушительными титулами, давали, словно бесценные сокровища, были всего лишь тюрьмой. Он униженно благодарил каждый раз, когда ему чуть-чуть удлиняли поводок, который так и оставался поводком. Мы можем жить без поводка.

   — Бернар Вербер · книга
9. «

   Это прикольная российская мода 21-го века — тюрьма... Сегодня все туда хотят... И кто последний?

   Это прикольная российская мода 21-го века — тюрьма... Сегодня все туда хотят... И кто последний?

   — Юлия Руденко
10. «

    Я уже однажды говорил, что заключённые это рабы, поэтому у них есть эта рабская привычка глупо выглядеть и развешивать уши.

    Я уже однажды говорил, что заключённые это рабы, поэтому у них есть эта рабская привычка глупо выглядеть и развешивать уши.

    — Стивен Кинг · книга
11. «

    Что общего между театром и тюрьмой? Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

    Что общего между театром и тюрьмой? Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

    — Михаил Владимирович Генин
12. «

    — Зато ты получишь то, чего всегда хотел. — И что это? — Ты дважды пытался повеситься, а теперь король это сделает за тебя. — Что я за идиот? Я ничего не ценил, Джон. — Ты что, расклеиваться вздумал? — Рисование. Раньше я неплохо рисовал. Зря я не слушал в школе. — В какой школе? Ты там не появлялся. — Я рисовал лошадей. Жеребцов. Здоровенных, они были как живые. Я многого не сделал в жизни. Хорошего. Ада была права. — Успокойся, никто тебя не повесит. — Кто сказал? — Томми. — И как этот Гудини освободит меня от кандалов?

    — Зато ты получишь то, чего всегда хотел. — И что это? — Ты дважды пытался повеситься, а теперь король это сделает за тебя. — Что я за идиот? Я ничего не ценил, Джон. — Ты что, расклеиваться вздумал? — Рисование. Раньше я неплохо рисовал. Зря я не слушал в школе. — В какой школе? Ты там не появлялся. — Я рисовал лошадей. Жеребцов. Здоровенных, они были как живые. Я многого не сделал в жизни. Хорошего. Ада была права. — Успокойся, никто тебя не повесит. — Кто сказал? — Томми. — И как этот Гудини освободит меня от кандалов?

    — Джон Шелби (John Shelby) · сериал
13. «

    Тюрьма, как и могила — открыта для всех.

    Тюрьма, как и могила — открыта для всех.

    — Счастливчик Чарли · фильм
14. «

    — Да мне похуй тюрьма! Какого хера? Чё ты разнылся? Типа такая — ссука! Чё мне тюрьма? Да срал я на эту тюрьму! Сажайте меня в тюрьму! Сажайте меня в тюрьму! — Закройте меня! — Закройте меня! — Ключ можете закопать! — Ключ можете закопать! — Моей жопе не привыкать! — Ну ты дал...

    — Да мне похуй тюрьма! Какого хера? Чё ты разнылся? Типа такая — ссука! Чё мне тюрьма? Да срал я на эту тюрьму! Сажайте меня в тюрьму! Сажайте меня в тюрьму! — Закройте меня! — Закройте меня! — Ключ можете закопать! — Ключ можете закопать! — Моей жопе не привыкать! — Ну ты дал...

    — «Зубочистка» · фильм
15. «

    Дорога к тюрьме не такая уж светлая...

    Дорога к тюрьме не такая уж светлая...

    — Доротея (пациентка клиники) · фильм
16. «

    Ага, вот и я тоже. Первое, что сделал после выхода на волю — поцеловал землю.

    Ага, вот и я тоже. Первое, что сделал после выхода на волю — поцеловал землю.

    — Томми Мессина · фильм
17. «

    — Лëх, ты что? — Что ты такое намуливал, дурачок? Ты что из этих, как его, из авторитетов что ль? — Да нет, в тюрьме меня уважали, а это так на память. — На память? На память о чем? О пяти годах скотского существования?

    — Лëх, ты что? — Что ты такое намуливал, дурачок? Ты что из этих, как его, из авторитетов что ль? — Да нет, в тюрьме меня уважали, а это так на память. — На память? На память о чем? О пяти годах скотского существования?

    — Гарик Смолин · сериал
18. «

    У того, кто большую часть своей жизни провел в местах не столь отдалённых — душа в клетку.

    У того, кто большую часть своей жизни провел в местах не столь отдалённых — душа в клетку.
19. «

    Я чувствовала, что она [сокамерница] ещё не предел отпетости. Раньше мир делился на дурной и светлый, испорченный и добрый. Теперь он превращался в единый человеческий слив помоев, добра, жестокости, зверств и беззащитности.

    Я чувствовала, что она [сокамерница] ещё не предел отпетости. Раньше мир делился на дурной и светлый, испорченный и добрый. Теперь он превращался в единый человеческий слив помоев, добра, жестокости, зверств и беззащитности.

    — Тамара Петкевич · книга
20. «

    Наша исправительная система только называется исправительной. А на самом деле она никого — я убежден — НИКОГО не исправила.

    Наша исправительная система только называется исправительной. А на самом деле она никого — я убежден — НИКОГО не исправила.

    — Стас Карпов · сериал