32 цитаты про «Вторая мировая война» — коротко и по делу

Тема «Вторая мировая война» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 32 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   Была тесна когда-то им Европа, - Теперь их всех вместил тюремный дом. Вот Геринга жилье, вот — Риббентропа, Здесь Франк проводит ночь перед судом.

   Была тесна когда-то им Европа, - Теперь их всех вместил тюремный дом. Вот Геринга жилье, вот — Риббентропа, Здесь Франк проводит ночь перед судом.

   — Самуил Маршак
2. «

   Я нравственно заболею, если не буду драться. Я могу многое сказать о нынешних событиях. Но сказать только как солдат, а не как турист. <...> Я не люблю войну, но не могу оставаться в тылу и не взять на себя свою долю риска. <...> Надо драться. Но я не имею права говорить об этом, пока в полной безопасности прогуливаюсь в небе над Тулузой. Это было бы непристойно. Верни мне моё право подвергаться испытаниям. Великая духовная гнусность утверждать, что тех, кто представляет собой какую-то ценность, надо держать в безопасности!

   Я нравственно заболею, если не буду драться. Я могу многое сказать о нынешних событиях. Но сказать только как солдат, а не как турист. <...> Я не люблю войну, но не могу оставаться в тылу и не взять на себя свою долю риска. <...> Надо драться. Но я не имею права говорить об этом, пока в полной безопасности прогуливаюсь в небе над Тулузой. Это было бы непристойно. Верни мне моё право подвергаться испытаниям. Великая духовная гнусность утверждать, что тех, кто представляет собой какую-то ценность, надо держать в безопасности!

   — Антуан де Сент-Экзюпери
3. «

   В Штатах было все не так, как в Европе, где недостающее третье измерение заменяла борьба против бюрократизма, против властей и жандармов, борьба за временные визы, за работу, борьба против таможенников и полицейских — словом, борьба за то, чтобы выжить! А здесь нас встретила тишина, мертвый штиль! Только кричащие газетные заголовки и сводки по радио напоминали о том, что где-то далеко за океаном бушует война; Америка знала лишь войну в эфире: ни один вражеский самолет не бороздил американских небес, ни одна бомба не упала на американскую землю, ни один пулемет не строчил по американским городам.

   В Штатах было все не так, как в Европе, где недостающее третье измерение заменяла борьба против бюрократизма, против властей и жандармов, борьба за временные визы, за работу, борьба против таможенников и полицейских — словом, борьба за то, чтобы выжить! А здесь нас встретила тишина, мертвый штиль! Только кричащие газетные заголовки и сводки по радио напоминали о том, что где-то далеко за океаном бушует война; Америка знала лишь войну в эфире: ни один вражеский самолет не бороздил американских небес, ни одна бомба не упала на американскую землю, ни один пулемет не строчил по американским городам.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
4. «

   — ..он сражался с одним глупцом по имени Гитлер, который хотел забрать всю землю. — Как в «Монополии»? — Да, как в «Монополии», только с криками.

   — ..он сражался с одним глупцом по имени Гитлер, который хотел забрать всю землю. — Как в «Монополии»? — Да, как в «Монополии», только с криками.

   — Горди Маклеод · фильм
5. «

   — Вот было бы великолепно, если бы во тьме человек не чувствовал боли. Правда? — Наоборот, боль становится сильнее, потому что человек боится. Кого только? — Себя самого. Но все это выдумки. Бояться надо не себя, а других людей. — Это тоже выдумки. — Нет. Так считалось до восемнадцатого года. С тридцать третьего известно, что это не так. Культура — тонкий пласт, се может смыть обыкновенный дождик. Этому научил нас немецкий народ — народ поэтов и мыслителей. Он считался высокоцивилизованным. И сумел перещеголять Аттилу и Чингисхана, с упоением совершив мгновенный поворот к варварству.

   — Вот было бы великолепно, если бы во тьме человек не чувствовал боли. Правда? — Наоборот, боль становится сильнее, потому что человек боится. Кого только? — Себя самого. Но все это выдумки. Бояться надо не себя, а других людей. — Это тоже выдумки. — Нет. Так считалось до восемнадцатого года. С тридцать третьего известно, что это не так. Культура — тонкий пласт, се может смыть обыкновенный дождик. Этому научил нас немецкий народ — народ поэтов и мыслителей. Он считался высокоцивилизованным. И сумел перещеголять Аттилу и Чингисхана, с упоением совершив мгновенный поворот к варварству.

   — Эрих Мария Ремарк · книга
6. «

   Мое детство было очень сложным. Я вырос в Риме во время Второй мировой войны. Сперва город оккупировали немцы, потом прибыли союзники. Иногда у нас не было достаточно еды. Когда война закончилась, я узнал, какие страшные события произошли в других местах, и понял, что мне повезло.

   Мое детство было очень сложным. Я вырос в Риме во время Второй мировой войны. Сперва город оккупировали немцы, потом прибыли союзники. Иногда у нас не было достаточно еды. Когда война закончилась, я узнал, какие страшные события произошли в других местах, и понял, что мне повезло.

   — Эннио Морриконе
7. «

   Американцы мало что знают об ужасе Второй мировой войны, потому что никогда не видели того, что видела Россия с Европой. У США был боевой опыт, была нехватка продуктов, и люди возвращались домой в гробах, но, просыпаясь по утрам, простые американцы не видели из окна руин соседнего дома, разрушенного авиабомбой.

   Американцы мало что знают об ужасе Второй мировой войны, потому что никогда не видели того, что видела Россия с Европой. У США был боевой опыт, была нехватка продуктов, и люди возвращались домой в гробах, но, просыпаясь по утрам, простые американцы не видели из окна руин соседнего дома, разрушенного авиабомбой.

   — Мик Джаггер
8. «

   До Второй мировой войны жизнь была проще. После неё у нас появились системы.

   До Второй мировой войны жизнь была проще. После неё у нас появились системы.

   — Грейс Хоппер
9. «

   Шедевр психологического реализма середины XX века. Великий роман Альберто Моравиа, который лег в основу потрясающего одноименного фильма с Софи Лорен в главной роли. Страшная в своей простоте история искалеченной судьбы. У войны — не женское лицо. Так почему же именно женщины становятся безвинными жертвами всех войн? Героиня романа — обычная римлянка из рабочего квартала, вынужденная вместе с дочерью-подростком эвакуироваться в деревню. Именно там предстоит ей познать все ужасы оккупации — и либо сломаться среди бесчисленных бед и унижений, либо выстоять и сохранить надежду на лучшее…

   Шедевр психологического реализма середины XX века. Великий роман Альберто Моравиа, который лег в основу потрясающего одноименного фильма с Софи Лорен в главной роли. Страшная в своей простоте история искалеченной судьбы. У войны — не женское лицо. Так почему же именно женщины становятся безвинными жертвами всех войн? Героиня романа — обычная римлянка из рабочего квартала, вынужденная вместе с дочерью-подростком эвакуироваться в деревню. Именно там предстоит ей познать все ужасы оккупации — и либо сломаться среди бесчисленных бед и унижений, либо выстоять и сохранить надежду на лучшее…

   — Альберто Моравиа · книга
10. «

    Национализм — это война, я это знаю, я родом из региона [Амьена], который полон кладбищ.

    Национализм — это война, я это знаю, я родом из региона [Амьена], который полон кладбищ.

    — Эммануэль Макрон
11. «

    — Приказ сам по себе почти всегда бескровен. С этого все начинается. Тот, кто сидит за письменным столом, не должен хвататься за топор. А людей, выполняющих приказы, всегда можно найти, особенно в нацистской Германии. — Даже кровавые приказы? — Кровавые тем более. Ведь приказ освобождает от ответственности. Можно, стало быть, дать волю инстинктам.

    — Приказ сам по себе почти всегда бескровен. С этого все начинается. Тот, кто сидит за письменным столом, не должен хвататься за топор. А людей, выполняющих приказы, всегда можно найти, особенно в нацистской Германии. — Даже кровавые приказы? — Кровавые тем более. Ведь приказ освобождает от ответственности. Можно, стало быть, дать волю инстинктам.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
12. «

    И тут у них мало-помалу пошёл разговор о войне — как она шла, кто в какую сторону клонил и кто выгоду от неё имел, а кто лишь потери. Помянули они и «шабашное» участие союзников, которые вклинились не в критический, а в коммерческий момент и воевали не на нашей, а на своей стороне, и не за нас, а за себя, потому что не будь нашей спины, им бы пришлось подставлять свою, а она, может быть, не выдержала бы.

    И тут у них мало-помалу пошёл разговор о войне — как она шла, кто в какую сторону клонил и кто выгоду от неё имел, а кто лишь потери. Помянули они и «шабашное» участие союзников, которые вклинились не в критический, а в коммерческий момент и воевали не на нашей, а на своей стороне, и не за нас, а за себя, потому что не будь нашей спины, им бы пришлось подставлять свою, а она, может быть, не выдержала бы.

    — Владислав Мефодьевич Шаповалов · книга
13. «

    Сорокачетырехлетний Шапотель, выпускник Сорбонны, стоял на страже закона до оккупации и сейчас продолжал это делать, потому что верил в закон и в предназначение государственной власти — устанавливать законы и обеспечивать их соблюдение. Общественный порядок, считал Шапотель, особенно во времена, подобные нынешним, превыше интересов отдельного человека.

    Сорокачетырехлетний Шапотель, выпускник Сорбонны, стоял на страже закона до оккупации и сейчас продолжал это делать, потому что верил в закон и в предназначение государственной власти — устанавливать законы и обеспечивать их соблюдение. Общественный порядок, считал Шапотель, особенно во времена, подобные нынешним, превыше интересов отдельного человека.

    — Роберт Дейли · книга
14. «

    Предлагаемая работа рассказывает о героической борьбе советских военнопленных и угнанных в Германию советских граждан в гитлеровских лагерях, за колючей проволокой. Работа основана на документах и воспоминаниях лиц, переживших гитлеровскую тиранию. В ней приведены тысячи имен жертв нацистских расправ над участниками антифашистской борьбы, считавшихся до сих пор <пропавшими без вести>. Книга иллюстрирована материалами, впервые публикующимися в нашей литературе.

    Предлагаемая работа рассказывает о героической борьбе советских военнопленных и угнанных в Германию советских граждан в гитлеровских лагерях, за колючей проволокой. Работа основана на документах и воспоминаниях лиц, переживших гитлеровскую тиранию. В ней приведены тысячи имен жертв нацистских расправ над участниками антифашистской борьбы, считавшихся до сих пор <пропавшими без вести>. Книга иллюстрирована материалами, впервые публикующимися в нашей литературе.

    — Ефим Бродский · книга
15. «

    В лагерях смерти Второй мировой войны больше шансов выжить было у пар, а не у одиночек.

    В лагерях смерти Второй мировой войны больше шансов выжить было у пар, а не у одиночек.

    — Сью Джонсон · книга
16. «

    В книге известного немецкого исследователя исторической памяти Алейды Ассман предпринята впечатляющая попытка обобщения теоретических дебатов о том, как складываются социальные представления о прошлом, что стоит за человеческой способностью помнить и предавать забвению, благодаря чему индивидуальное воспоминание есть не только непосредственное свидетельство о прошлом, но и симптом, отражающий культурный контекст самого вспоминающего. Материалом, который позволяет прочертить постоянно меняющиеся траектории этих теоретических дебатов, является трагическая история XX века.

    В книге известного немецкого исследователя исторической памяти Алейды Ассман предпринята впечатляющая попытка обобщения теоретических дебатов о том, как складываются социальные представления о прошлом, что стоит за человеческой способностью помнить и предавать забвению, благодаря чему индивидуальное воспоминание есть не только непосредственное свидетельство о прошлом, но и симптом, отражающий культурный контекст самого вспоминающего. Материалом, который позволяет прочертить постоянно меняющиеся траектории этих теоретических дебатов, является трагическая история XX века.

    — Алейда Ассман · книга
17. «

    Я познакомился с ним в Лувре, у картин импрессионистов, где проводил целые вечера. Это успокаивало. Когда я стоял перед тихими, наполненными солнцем пейзажами, не верилось, что двуногое существо, создавшее все это, в то же время могло готовить разбойничью войну. Не верилось. И эти иллюзии на час, на два снижали бешеное давление крови.

    Я познакомился с ним в Лувре, у картин импрессионистов, где проводил целые вечера. Это успокаивало. Когда я стоял перед тихими, наполненными солнцем пейзажами, не верилось, что двуногое существо, создавшее все это, в то же время могло готовить разбойничью войну. Не верилось. И эти иллюзии на час, на два снижали бешеное давление крови.

    — Эрих Мария Ремарк · книга
18. «

    В Первой мировой войне две единоличные формы правления — германская и русская монархии — в разных условиях и с разными предпосылками обескровили друг друга, и демократиям оставалось только одно: добить уже побежденного. Во Вторую мировую войну два иной формы, но тоже единоличные правления — диктатура Гитлера и диктатура Сталина — решили исход войны. «Второй фронт» был искусственно оттянут до того момента, когда у германской армии уже не хватало даже и ружейных патронов. Обе войны были выиграны двумя разными, но все-таки авторитарными режимами. Демократия Чехии сдалась без единого выстрела. Демократия Франции бежала после нескольких выстрелов, более мелкие демократии не воевали почти вообще. Единственным боеспособным исключением оказалось Великое Княжество Финляндское — под командованием русского генерала К. Маннергейма.

    В Первой мировой войне две единоличные формы правления — германская и русская монархии — в разных условиях и с разными предпосылками обескровили друг друга, и демократиям оставалось только одно: добить уже побежденного. Во Вторую мировую войну два иной формы, но тоже единоличные правления — диктатура Гитлера и диктатура Сталина — решили исход войны. «Второй фронт» был искусственно оттянут до того момента, когда у германской армии уже не хватало даже и ружейных патронов. Обе войны были выиграны двумя разными, но все-таки авторитарными режимами. Демократия Чехии сдалась без единого выстрела. Демократия Франции бежала после нескольких выстрелов, более мелкие демократии не воевали почти вообще. Единственным боеспособным исключением оказалось Великое Княжество Финляндское — под командованием русского генерала К. Маннергейма.

    — Иван Лукьянович Солоневич · книга
19. «

    Конец приближался. Каждый это знал или чувствовал. Немецкий людоед был смертельно ранен. Он еще нанесет тяжкие удары; еще будет много погибших и много изувеченных; тысячи людей лишатся крыши над головой. Но людоед уже не оправится <...> Народы вновь обретали свободное лицо; и в середине января в Ялте была нарисована новая карта Европы. Если войска еще пребывали в войне, то их руководители уже работали на завтрашний день.

    Конец приближался. Каждый это знал или чувствовал. Немецкий людоед был смертельно ранен. Он еще нанесет тяжкие удары; еще будет много погибших и много изувеченных; тысячи людей лишатся крыши над головой. Но людоед уже не оправится <...> Народы вновь обретали свободное лицо; и в середине января в Ялте была нарисована новая карта Европы. Если войска еще пребывали в войне, то их руководители уже работали на завтрашний день.

    — Морис Дрюон · книга
20. «

    Никто не предполагал тогда, что побеждённые будут жить лучше, чем победители... И миллионы умерших на полях сражений русских солдат ужаснулись бы и не поверили бы, что настанут страшные времена распада нашей великой державы, за которую они отдавали свои жизни...

    Никто не предполагал тогда, что побеждённые будут жить лучше, чем победители... И миллионы умерших на полях сражений русских солдат ужаснулись бы и не поверили бы, что настанут страшные времена распада нашей великой державы, за которую они отдавали свои жизни...

    — Детская книга войны. Дневники 1941-1945 · книга