Что говорил Дмитрий Львович Быков: 120 цитат

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 120 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Исчерпаны любые парадигмы. Благое зло слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, праздник и погром. <...> На стыке умиления и злости, Ощипанный, не спасший Рима гусь, Останусь здесь играть в слова и кости, Покуда сам на них не распадусь.

   Исчерпаны любые парадигмы. Благое зло слилось со злым добром. Все проявленья стали пародийны, Включая пытку, праздник и погром. <...> На стыке умиления и злости, Ощипанный, не спасший Рима гусь, Останусь здесь играть в слова и кости, Покуда сам на них не распадусь.
2. «

   Вот так же, я помню, в советское время, В последнем припадке, в бессмысленном хрипе, Бороться взялись с неформалами всеми, И главной опасностью сделались хиппи. Они населенью желали добра ведь, никто не видал безобидней народца, но было в стране ничего не поправить, А надо же было хоть с чем то бороться! Вот так и сегодня: и рейтинг вознесся, И бабки текут, и безмолвствует паства, И больше в стране ни за что не возьмешься: Все либо бессмысленно, либо опасно. На фоне того шоколадного крема, Которым нас медиа кормят до рвоты, – Остались одни непокорные эмо Да в черную кожу одетые готы.

   Вот так же, я помню, в советское время, В последнем припадке, в бессмысленном хрипе, Бороться взялись с неформалами всеми, И главной опасностью сделались хиппи. Они населенью желали добра ведь, никто не видал безобидней народца, но было в стране ничего не поправить, А надо же было хоть с чем то бороться! Вот так и сегодня: и рейтинг вознесся, И бабки текут, и безмолвствует паства, И больше в стране ни за что не возьмешься: Все либо бессмысленно, либо опасно. На фоне того шоколадного крема, Которым нас медиа кормят до рвоты, – Остались одни непокорные эмо Да в черную кожу одетые готы.
3. «

   Сталин принял Россию страной с высочайшим интеллектуальным потенциалом, с лучшей в мире культурой, с фантастическим энтузиазмом масс… Сталин 30 лет превращал Россию в скучнейшую и гнуснейшую страну мира — страну, в которой пятилетняя военная пауза, со всеми кошмарами войны, воспринималась как глоток свежего воздуха…

   Сталин принял Россию страной с высочайшим интеллектуальным потенциалом, с лучшей в мире культурой, с фантастическим энтузиазмом масс… Сталин 30 лет превращал Россию в скучнейшую и гнуснейшую страну мира — страну, в которой пятилетняя военная пауза, со всеми кошмарами войны, воспринималась как глоток свежего воздуха…
4. «

   Революции ведь делаются, в конце концов, не для того, чтобы восторжествовало это новое: его, может быть, вовсе и не бывает. Революции делаются, чтобы Блок написал, а Россия прочла «Двенадцать» <...> «Двенадцать» сегодня — самая понятная поэма Блока: мистический ореол её утрачен, и можно спокойно подумать, про что она.

   Революции ведь делаются, в конце концов, не для того, чтобы восторжествовало это новое: его, может быть, вовсе и не бывает. Революции делаются, чтобы Блок написал, а Россия прочла «Двенадцать» <...> «Двенадцать» сегодня — самая понятная поэма Блока: мистический ореол её утрачен, и можно спокойно подумать, про что она.
5. «

   Если что-то не можешь остановить — надо по крайней мере в этом не участвовать.

   Если что-то не можешь остановить — надо по крайней мере в этом не участвовать.

   — Орфография · книга
6. «

   Не всякий дожил до перевала, но я смог. Мне до сих пор чего-то жалко — мой грех. Мне предстоит нащупать слово, один слог, который можно будет оставить от нас всех.

   Не всякий дожил до перевала, но я смог. Мне до сих пор чего-то жалко — мой грех. Мне предстоит нащупать слово, один слог, который можно будет оставить от нас всех.
7. «

   Но когда дают приказ, ты его обсуждать не должен. Мне кажется, вся беда именно оттого, что мы все время думаем: а что, если? А зачем? Надо делать, все. Каждому ведь сказали, но делают очень немногие.

   Но когда дают приказ, ты его обсуждать не должен. Мне кажется, вся беда именно оттого, что мы все время думаем: а что, если? А зачем? Надо делать, все. Каждому ведь сказали, но делают очень немногие.

   — Мальчик · книга
8. «

   Замечательна формула Искандера — вера в Бога вроде музыкального слуха. Она не имеет отношения ни к морали, ни к интеллекту. Это просто такая особенность мировоззрения. Одни, глядя на закат, видят светило, вокруг которого мы вращаемся, а другие, глядя на закат, испытывают какие-то поэтические эмоции. Одно другому совершенно не мешает. Но уж позвольте мне посочувствовать тому человеку, который слыша музыку, слышит набор звуков, не более того. Вопрос: а как же спасение, принесенное Мессией — только для музыкально одаренных? Ответ: Боюсь, что да. Но можно научиться слышать музыку. Спасения нет для того, кто не хочет спасаться.

   Замечательна формула Искандера — вера в Бога вроде музыкального слуха. Она не имеет отношения ни к морали, ни к интеллекту. Это просто такая особенность мировоззрения. Одни, глядя на закат, видят светило, вокруг которого мы вращаемся, а другие, глядя на закат, испытывают какие-то поэтические эмоции. Одно другому совершенно не мешает. Но уж позвольте мне посочувствовать тому человеку, который слыша музыку, слышит набор звуков, не более того. Вопрос: а как же спасение, принесенное Мессией — только для музыкально одаренных? Ответ: Боюсь, что да. Но можно научиться слышать музыку. Спасения нет для того, кто не хочет спасаться.
9. «

   Можно сколько угодно говорить о педагогике, но тем не менее все мы понимаем, что педагогика наукой никогда не будет,— хотя бы потому, что она не дает гарантированных результатов. В общем, все, что мы делаем для детей, мы делаем, как выясняется, в конечном итоге для себя. А дети получаются хорошими или плохими в значительной степени благодаря случайным обстоятельствам — генам, воздуху эпохи, каким-то происшествиям на улице. Все, что мы можем сделать для других — это хорошо отшлифовать, хорошо отработать себя, и тогда, может быть, другим с нами будет не так отвратительно.

   Можно сколько угодно говорить о педагогике, но тем не менее все мы понимаем, что педагогика наукой никогда не будет,— хотя бы потому, что она не дает гарантированных результатов. В общем, все, что мы делаем для детей, мы делаем, как выясняется, в конечном итоге для себя. А дети получаются хорошими или плохими в значительной степени благодаря случайным обстоятельствам — генам, воздуху эпохи, каким-то происшествиям на улице. Все, что мы можем сделать для других — это хорошо отшлифовать, хорошо отработать себя, и тогда, может быть, другим с нами будет не так отвратительно.
10. «

    Как сказал Памук: «Человек, это всё-таки инструмент для решения проблем, а не только для их создания».

    Как сказал Памук: «Человек, это всё-таки инструмент для решения проблем, а не только для их создания».
11. «

    Где влажная жара клубится, одевая Отроги в синюю вуаль, На острове живет колония тефаля. Как выглядит тефаль?

    Где влажная жара клубится, одевая Отроги в синюю вуаль, На острове живет колония тефаля. Как выглядит тефаль?
12. «

    Чеховская душа в мире — это душа Каштанки, которая все время помнит о своем хозяине, и все время с несколько брезгливым любопытством присматривается ко всему остальному. Каштанку заставляют выступать в цирке. Но она все время хранит память о рае, в который она непременно вернется. Ощущение собаки в чужом доме — это и есть, строго говоря, портрет чеховской души.

    Чеховская душа в мире — это душа Каштанки, которая все время помнит о своем хозяине, и все время с несколько брезгливым любопытством присматривается ко всему остальному. Каштанку заставляют выступать в цирке. Но она все время хранит память о рае, в который она непременно вернется. Ощущение собаки в чужом доме — это и есть, строго говоря, портрет чеховской души.
13. «

    Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год.

    Я выкладываю монеты, И подсчитываю расход, И не знаю, с какой планеты Позвоню тебе через год.
14. «

    В мужчинах довольно противен мачизм, повышенное внимание к брендам, хвастовство — но это вещи простительные.

    В мужчинах довольно противен мачизм, повышенное внимание к брендам, хвастовство — но это вещи простительные.
15. «

    Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

    Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.
16. «

    Сегодня мы попробуем быть счастливыми, в том плане, что вспомним состояние самого полного и безоблачного счастья, попробуем максимально имитировать его внешние условия и в это состояние вернуться, причем замерить свое пребывание в нем с максимальной точностью.

    Сегодня мы попробуем быть счастливыми, в том плане, что вспомним состояние самого полного и безоблачного счастья, попробуем максимально имитировать его внешние условия и в это состояние вернуться, причем замерить свое пребывание в нем с максимальной точностью.
17. «

    Ощущаете ли Вы себя гением? Кто ж Вам признается? Булат Окуджава мне однажды в интервью сказал: «Главная проблема поэта — чувствовать себя гением, пока пишешь, и расставаться с этим ощущением, когда идешь обедать».

    Ощущаете ли Вы себя гением? Кто ж Вам признается? Булат Окуджава мне однажды в интервью сказал: «Главная проблема поэта — чувствовать себя гением, пока пишешь, и расставаться с этим ощущением, когда идешь обедать».
18. «

    Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.

    Ах, Господи! Как славно было прежде - Все ловишь на себе какой-то взгляд: Эпоха на тебя глядит в надежде... Но ты не волк, а семеро козлят.
19. «

    Вот, собственно, русская литература врывается в дом к начальству и начинает говорить свою сущую правду. Начальство смотрит выпуча глаза и, честно говоря, не понимает, в чем дело. Потому что мы-то, читатели Чехова, мы понимаем, что все это бесконечно далеко от правды. Правда состоит не в этом. Правда состоит в тонких, трудноуловимых вещах. Вот их-то и имеет смысл говорить. А все остальное — так же нелепо, как поскользнуться на чьем-то плевке.

    Вот, собственно, русская литература врывается в дом к начальству и начинает говорить свою сущую правду. Начальство смотрит выпуча глаза и, честно говоря, не понимает, в чем дело. Потому что мы-то, читатели Чехова, мы понимаем, что все это бесконечно далеко от правды. Правда состоит не в этом. Правда состоит в тонких, трудноуловимых вещах. Вот их-то и имеет смысл говорить. А все остальное — так же нелепо, как поскользнуться на чьем-то плевке.
20. «

    Ты непременно сдохнешь, клянусь богами. Так говорю, отбросив последний стыд. Все платежи на свете красны долгами. Я тебе должен, но мне не придется мстить. Мне наплевать, что время тебя состарит, Прежде чем сможет выпихнуть в мир иной: Ты непременно сдохнешь. И это станет Платой за то, что сделали вы со мной.

    Ты непременно сдохнешь, клянусь богами. Так говорю, отбросив последний стыд. Все платежи на свете красны долгами. Я тебе должен, но мне не придется мстить. Мне наплевать, что время тебя состарит, Прежде чем сможет выпихнуть в мир иной: Ты непременно сдохнешь. И это станет Платой за то, что сделали вы со мной.