281 цитата Генриха Бёлля

Генрих Бёлль — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 281 цитата: коротко, точно, без воды.

1. «

   Огневой взвод, в котором Берхему досталась роль наблюдателя, получал только семь снарядов на день – для одного орудия; снаряды эти надо было как то израсходовать, иначе их и вовсе перестали бы выдавать, но, имея семь снарядов, нечего было и думать о дуэли с американцами, засевшими в Гайдесгайме. Стрелять в них было даже запрещено, потому что на каждый выстрел американцы отвечали ураганным огнём, они были очень раздражительны.

   Огневой взвод, в котором Берхему досталась роль наблюдателя, получал только семь снарядов на день – для одного орудия; снаряды эти надо было как то израсходовать, иначе их и вовсе перестали бы выдавать, но, имея семь снарядов, нечего было и думать о дуэли с американцами, засевшими в Гайдесгайме. Стрелять в них было даже запрещено, потому что на каждый выстрел американцы отвечали ураганным огнём, они были очень раздражительны.

   — Где ты был, Адам? · книга
2. «

   Воспоминания ни в коем случае нельзя размораживать, не то ледяные узоры превратятся в тепловатую грязную водичку; нельзя воскрешать прошлое, нельзя извлекать строгие детские чувства из размякших душ взрослых людей; того и гляди узнаешь, что теперь та же девушка делает это за плату; осторожно!

   Воспоминания ни в коем случае нельзя размораживать, не то ледяные узоры превратятся в тепловатую грязную водичку; нельзя воскрешать прошлое, нельзя извлекать строгие детские чувства из размякших душ взрослых людей; того и гляди узнаешь, что теперь та же девушка делает это за плату; осторожно!

   — Бильярд в половине десятого · книга
3. «

   В иные дни он ненавидел все на свете, кроме себя самого, но сегодня был обычный день — и он ненавидел только себя самого, а все остальное любил...

   В иные дни он ненавидел все на свете, кроме себя самого, но сегодня был обычный день — и он ненавидел только себя самого, а все остальное любил...

   — Долина грохочущих копыт · книга
4. «

   Просто поразительно, до чего быстро он освоил все виды и оттенки поклонов. Короткий поклон, глубокий поклон, полупоклон, небрежный кивок. Шкала поклонов в ресторане была несложной — все зависило от бумажника и от суммы счета.

   Просто поразительно, до чего быстро он освоил все виды и оттенки поклонов. Короткий поклон, глубокий поклон, полупоклон, небрежный кивок. Шкала поклонов в ресторане была несложной — все зависило от бумажника и от суммы счета.

   — Где ты был, Адам? · книга
5. «

   Он был серьезен, как буйвол, десятки лет не вкушавший ничего, кроме служебного долга.

   Он был серьезен, как буйвол, десятки лет не вкушавший ничего, кроме служебного долга.

   — Мое грустное лицо · книга
6. «

   Может, тебе суждено то, что не суждено мне: узнать до конца хоть одного человека. Меня. Ту, которую ты любишь.

   Может, тебе суждено то, что не суждено мне: узнать до конца хоть одного человека. Меня. Ту, которую ты любишь.

   — Клара · книга
7. «

   Если человек знает, что умрет, он должен собраться с мыслями, покаяться и помолиться, он должен много молиться.

   Если человек знает, что умрет, он должен собраться с мыслями, покаяться и помолиться, он должен много молиться.

   — Андреас · книга
8. «

   Моя любознательность накрепко срослась с другим стремлением — я любил знания, потому что они приносят деньги.

   Моя любознательность накрепко срослась с другим стремлением — я любил знания, потому что они приносят деньги.

   — Хлеб ранних лет · книга
9. «

   Солнце все еще стояло в небе прямо над домами — казалось, по плоским белым крышам катится докрасна накаленное железное яйцо.

   Солнце все еще стояло в небе прямо над домами — казалось, по плоским белым крышам катится докрасна накаленное железное яйцо.

   — Где ты был, Адам? · книга
10. «

    Зоркий глаз — это одно из орудий писательского ремесла.

    Зоркий глаз — это одно из орудий писательского ремесла.

    — В защиту литературы развалин · книга
11. «

    Как часто шел я по самому краю бытия, бесстрашно, точно пьяный, с непостижимым равновесием шагающий по узкой тропинке над пропастью навстречу своей цели.

    Как часто шел я по самому краю бытия, бесстрашно, точно пьяный, с непостижимым равновесием шагающий по узкой тропинке над пропастью навстречу своей цели.

    — Остановка в Х · книга
12. «

    Я ненавижу войну, до глубины души ненавижу войну и любое причинённое ею страдание, ненавижу любое слово, любой жест, каждого, кто питает к войне иные чувства, чем ненависть. Она настолько бессмысленна, а политика столь беспредельно гнусна и порочна, что никто и никогда не вправе начинать такую войну и вести её столь бесчеловечно долго…

    Я ненавижу войну, до глубины души ненавижу войну и любое причинённое ею страдание, ненавижу любое слово, любой жест, каждого, кто питает к войне иные чувства, чем ненависть. Она настолько бессмысленна, а политика столь беспредельно гнусна и порочна, что никто и никогда не вправе начинать такую войну и вести её столь бесчеловечно долго…
13. «

    Бог — это всего лишь такое важное слово, которым взрослые норовят отделаться от всех непонятных вещей.

    Бог — это всего лишь такое важное слово, которым взрослые норовят отделаться от всех непонятных вещей.

    — Хлеб ранних лет · книга
14. «

    На мой взгляд, быть мужчиной — значит уметь примиряться с обстоятельствами.

    На мой взгляд, быть мужчиной — значит уметь примиряться с обстоятельствами.

    — Кинкель · книга
15. «

    Мы поручаем вам написать три-четыре маленьких рассказа, в них вы объясните людям опасность дальтонизма и целебные свойства проколорита. Обычная сделка: у вас есть идеи, у вас есть фантазия, мы эти идеи покупаем. Насчет цены договоримся, мы в таких делах — не мелочны... Люди слишком самоуверенны... их надо попугать...

    Мы поручаем вам написать три-четыре маленьких рассказа, в них вы объясните людям опасность дальтонизма и целебные свойства проколорита. Обычная сделка: у вас есть идеи, у вас есть фантазия, мы эти идеи покупаем. Насчет цены договоримся, мы в таких делах — не мелочны... Люди слишком самоуверенны... их надо попугать...

    — Зёнтген · книга
16. «

    — Может быть, тебе дать записку, скоро девять, ты все равно опоздаешь. — Не надо. Это ни к чему. Учитель уже давно перестал читать твои записки. Когда мне удается прийти вовремя, весь класс помирает со смеху.

    — Может быть, тебе дать записку, скоро девять, ты все равно опоздаешь. — Не надо. Это ни к чему. Учитель уже давно перестал читать твои записки. Когда мне удается прийти вовремя, весь класс помирает со смеху.

    — Нелла · книга
17. «

    Когда беззаконие стало законом, я понял, что моя антипатия к людям — законна; они роились, как мухи, почуявшие дерьмо. Как мухи на падаль, так они кидались на деньги, на почести, на славу, на успех.

    Когда беззаконие стало законом, я понял, что моя антипатия к людям — законна; они роились, как мухи, почуявшие дерьмо. Как мухи на падаль, так они кидались на деньги, на почести, на славу, на успех.

    — Мартин · книга
18. «

    Брессен стал давать уроки хорошего тона. Город, в котором он жил, был идеальным местом для подобного занятия. Многие из здешних нуворишей даже не подозревали, что рыбу принято есть иначе, чем мясо. Всю свою жизнь эти люди вообще ели руками, и теперь, став обладателями автомобилей, особняков и дорогих женщин, буквально из кожи лезли вон, лишь бы научиться хорошим манерам.

    Брессен стал давать уроки хорошего тона. Город, в котором он жил, был идеальным местом для подобного занятия. Многие из здешних нуворишей даже не подозревали, что рыбу принято есть иначе, чем мясо. Всю свою жизнь эти люди вообще ели руками, и теперь, став обладателями автомобилей, особняков и дорогих женщин, буквально из кожи лезли вон, лишь бы научиться хорошим манерам.

    — Где ты был, Адам? · книга
19. «

    Из старых композиторов Шопен и Шуберт — мои самые любимые. Я знаю, наш школьный учитель музыки прав, когда говорит, что Моцарт — божественный, Бетховен — гениальный, Глюк — неповторимый, а Бах — величественный.

    Из старых композиторов Шопен и Шуберт — мои самые любимые. Я знаю, наш школьный учитель музыки прав, когда говорит, что Моцарт — божественный, Бетховен — гениальный, Глюк — неповторимый, а Бах — величественный.

    — Ганс Шнир · книга
20. «

    Не надо тревожить ушедших мгновений, не надо их воскрешать.

    Не надо тревожить ушедших мгновений, не надо их воскрешать.

    — Ганс Шнир · книга