Карлос Руис Сафон: 190 фраз, которые разошлись на цитаты

Ниже 190 цитат Карлоса Руиса Сафона — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Большинству из нас дано счастье или, наоборот, несчастье наблюдать, как жизнь постепенно проходит, в то время как мы даже не отдаем себе в этом отчета.

   Большинству из нас дано счастье или, наоборот, несчастье наблюдать, как жизнь постепенно проходит, в то время как мы даже не отдаем себе в этом отчета.

   — Нурия Монфорт · книга
2. «

   Больше всего на свете меня возмущаются люди, которые забывают свое место. А ещё больше — необходимость им об этом напоминать.

   Больше всего на свете меня возмущаются люди, которые забывают свое место. А ещё больше — необходимость им об этом напоминать.

   — Лабиринт призраков · книга
3. «

   Всякая война, будь она личной или глобальной, — игра безымянных марионеток.

   Всякая война, будь она личной или глобальной, — игра безымянных марионеток.

   — Нурия Монфорт · книга
4. «

   Мы с Томасом остались один на один в тишине, которая казалась такой неколебимой, что ей позавидовал бы швейцарский франк.

   Мы с Томасом остались один на один в тишине, которая казалась такой неколебимой, что ей позавидовал бы швейцарский франк.

   — Тень ветра · книга
5. «

   В тот момент, когда ты задумываешься о том, любишь ли ты кого-то, ты уже навсегда перестал его любить.

   В тот момент, когда ты задумываешься о том, любишь ли ты кого-то, ты уже навсегда перестал его любить.

   — Хулиан Каракс · книга
6. «

   Жизнь непременно отбирает у человека друзей детства.

   Жизнь непременно отбирает у человека друзей детства.

   — Тень ветра · книга
7. «

   Мёртвые никогда не приходят на свои похороны.

   Мёртвые никогда не приходят на свои похороны.

   — Исаак Монфорт · книга
8. «

   — Это не злоба, — произнес вдруг Фермин. — Это самая настоящая глупость. Люди глупы, и это, скажу я вам, не одно и то же. Зло подразумевает моральный детерминизм, намерение и некоторую долю мыслительной деятельности. Дураки же и варвары никогда не задумываются и не размышляют. Они действуют, подчиняясь своим инстинктам, как животные на скотном дворе, убежденные, что творят благо, что всегда и во всем правы, гордясь тем, что всегда готовы – прошу прощения – поиметь любого, кто хоть чем-то отличается от них, цветом ли кожи, вероисповеданием, языком, национальностью, или, как в случае с доном Федерико, своеобразным досугом. В чем действительно нуждается наш мир, так это в том, чтобы в нем было побольше истинных злодеев и поменьше дикарей-полуживотных.

   — Это не злоба, — произнес вдруг Фермин. — Это самая настоящая глупость. Люди глупы, и это, скажу я вам, не одно и то же. Зло подразумевает моральный детерминизм, намерение и некоторую долю мыслительной деятельности. Дураки же и варвары никогда не задумываются и не размышляют. Они действуют, подчиняясь своим инстинктам, как животные на скотном дворе, убежденные, что творят благо, что всегда и во всем правы, гордясь тем, что всегда готовы – прошу прощения – поиметь любого, кто хоть чем-то отличается от них, цветом ли кожи, вероисповеданием, языком, национальностью, или, как в случае с доном Федерико, своеобразным досугом. В чем действительно нуждается наш мир, так это в том, чтобы в нем было побольше истинных злодеев и поменьше дикарей-полуживотных.

   — Фермин Ромеро де Торрес · книга
9. «

   Когда пришла настоящая боль, сострадания уже не осталось. Ничто так не способствует потере памяти, как война, Даниель. Мы молчим, а нас пытаются убедить, будто всё, что мы видели, что делали, чему научились от себя и самих других, — не более чем иллюзия, страшный сон. У войны памяти нет. Никто не осмеливается осмыслить происходящее, а после уже не остаётся голосов, чтобы рассказать правду, и наступает момент, когда никто уже ничего в точности не помнит. Вот тогда-то война снова возвращается, с другим лицом и другим именем, чтобы поглотить всё, что оставила за собой.

   Когда пришла настоящая боль, сострадания уже не осталось. Ничто так не способствует потере памяти, как война, Даниель. Мы молчим, а нас пытаются убедить, будто всё, что мы видели, что делали, чему научились от себя и самих других, — не более чем иллюзия, страшный сон. У войны памяти нет. Никто не осмеливается осмыслить происходящее, а после уже не остаётся голосов, чтобы рассказать правду, и наступает момент, когда никто уже ничего в точности не помнит. Вот тогда-то война снова возвращается, с другим лицом и другим именем, чтобы поглотить всё, что оставила за собой.

   — Нурия Монфорт · книга
10. «

    — Как мне однажды объяснила учительница, преподававшая литературу в школе в Бомбее, — сказала Шири, — главное различие между мужчиной и женщиной в том, что у мужчин на первом месте всегда желудок, а не сердце. У женщин же — наоборот. Бен обдумал теорию и немедленно перешел в контрнаступление. — Цитирую дословно нашего любимого женоненавистника, мистера Томаса Картера, холостяка по убеждению и по призванию: «Истинное различие в том, что у мужчин желудок намного больше мозга и сердца, тогда как у женщин сердце такое маленькое, что всегда выскакивает у них изо рта». — Дешевая философия, — не осталась в долгу Шири. — Дорогая Шири, дешевизна является единственным достоинством философии, — возразил Бен.

    — Как мне однажды объяснила учительница, преподававшая литературу в школе в Бомбее, — сказала Шири, — главное различие между мужчиной и женщиной в том, что у мужчин на первом месте всегда желудок, а не сердце. У женщин же — наоборот. Бен обдумал теорию и немедленно перешел в контрнаступление. — Цитирую дословно нашего любимого женоненавистника, мистера Томаса Картера, холостяка по убеждению и по призванию: «Истинное различие в том, что у мужчин желудок намного больше мозга и сердца, тогда как у женщин сердце такое маленькое, что всегда выскакивает у них изо рта». — Дешевая философия, — не осталась в долгу Шири. — Дорогая Шири, дешевизна является единственным достоинством философии, — возразил Бен.

    — Бен · книга
11. «

    В тот туманный и дождливый вечер Клара Барсело похитила мое сердце, дыхание и сон. Под покровом колдовского сумрака Атенея ее пальцы начертали на моем лице проклятие, которое преследовало меня долгие годы.

    В тот туманный и дождливый вечер Клара Барсело похитила мое сердце, дыхание и сон. Под покровом колдовского сумрака Атенея ее пальцы начертали на моем лице проклятие, которое преследовало меня долгие годы.

    — Даниель Семпере · книга
12. «

    Каждый корешок, каждая книга из тех, что ты видишь, обладает душой. В ее душе живут души тех, кто книгу писал, тех, кто ее читал и жил ею в своих мечтах.

    Каждый корешок, каждая книга из тех, что ты видишь, обладает душой. В ее душе живут души тех, кто книгу писал, тех, кто ее читал и жил ею в своих мечтах.

    — Тень ветра · книга
13. «

    Нет духа без оболочки; это печальная реальность нашего тщеславного времени.

    Нет духа без оболочки; это печальная реальность нашего тщеславного времени.

    — Фермин Ромеро де Торрес · книга
14. «

    По моему разумению, роман для подростков и произведение, предназначенное для широкого круга читателей, почти ничем не отличаются. Мне всегда казалось, что юные читатели более восприимчивы и проницательны, чем люди старшего возраста. К их чести надо сказать, что они наделены смелостью и прямотой и лишены предрассудков. В их лице автор получает благодарных читателей, или же они отвергают его, решительно и бесповоротно.

    По моему разумению, роман для подростков и произведение, предназначенное для широкого круга читателей, почти ничем не отличаются. Мне всегда казалось, что юные читатели более восприимчивы и проницательны, чем люди старшего возраста. К их чести надо сказать, что они наделены смелостью и прямотой и лишены предрассудков. В их лице автор получает благодарных читателей, или же они отвергают его, решительно и бесповоротно.

    — Владыка тумана · книга
15. «

    От ожидания душа ржавеет.

    От ожидания душа ржавеет.

    — Тень ветра · книга
16. «

    Труднее всего поверить правде. И напротив, чем тяжелее ложь, тем она обольстительнее.

    Труднее всего поверить правде. И напротив, чем тяжелее ложь, тем она обольстительнее.

    — Ариами Бозе · книга
17. «

    – Не знаю, – наконец выдавил я. – Тут есть какая-то тайна… Девушка непонятно улыбнулась. – А ты любишь тайны? Я кивнул. Если бы она спросила, люблю ли я мышьяк, я бы тоже кивнул.

    – Не знаю, – наконец выдавил я. – Тут есть какая-то тайна… Девушка непонятно улыбнулась. – А ты любишь тайны? Я кивнул. Если бы она спросила, люблю ли я мышьяк, я бы тоже кивнул.

    — Марина · книга
18. «

    Что-нибудь выпьете? Рюмочку цианистого калия?

    Что-нибудь выпьете? Рюмочку цианистого калия?

    — Давид Мартин · книга
19. «

    — Человек, будучи высокоразвитой обезьяной, является животным общественным, а потому для него характерны приверженность кумовству, круговой поруке, мошенничеству, сплетням; именно эти черты определяют его поведение и мораль, — рассуждал он. — Это чистая биология.

    — Человек, будучи высокоразвитой обезьяной, является животным общественным, а потому для него характерны приверженность кумовству, круговой поруке, мошенничеству, сплетням; именно эти черты определяют его поведение и мораль, — рассуждал он. — Это чистая биология.

    — Фермин Ромеро де Торрес · книга
20. «

    У меня в памяти отпечаталась одна фраза из романа Хулиана, эта фраза всегда была мне особенно близка: «Пока нас помнят, мы живы». Еще до того, как я встретила Хулиана, я уже знала его. Сейчас я чувствую, что знаю и тебя. Знаю и доверяю как никому. Помни меня, Даниель. Хотя бы иногда, хотя бы украдкой — вспоминай, ладно? Не позволяй мне уйти.

    У меня в памяти отпечаталась одна фраза из романа Хулиана, эта фраза всегда была мне особенно близка: «Пока нас помнят, мы живы». Еще до того, как я встретила Хулиана, я уже знала его. Сейчас я чувствую, что знаю и тебя. Знаю и доверяю как никому. Помни меня, Даниель. Хотя бы иногда, хотя бы украдкой — вспоминай, ладно? Не позволяй мне уйти.

    — Нурия Монфорт · книга