29 цитат Маргариты Иосифовны Алигера о смысле жизни

Ниже 29 цитат Маргариты Иосифовны Алигера — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Тем не менее приснилось что-то. ... Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю, — на вторую полку Мимо окон облако неслось. Без конца, без умолку, без толку Длилось лопотание колес. Но, обвыкнув в неумолчном гуде, Никуда как будто не спеша, Спали люди, разно спали люди, Громко, успокоенно дыша. Как и мне, соседям, верно, снились Сказки без начала и конца... В шуме я не слышала, как бились Их живые, теплые сердца, Но они стучали мерно.

   Тем не менее приснилось что-то. ... Но опять колесный перестук. После неожиданного взлета я на землю опускаюсь вдруг. Не на землю, — на вторую полку Мимо окон облако неслось. Без конца, без умолку, без толку Длилось лопотание колес. Но, обвыкнув в неумолчном гуде, Никуда как будто не спеша, Спали люди, разно спали люди, Громко, успокоенно дыша. Как и мне, соседям, верно, снились Сказки без начала и конца... В шуме я не слышала, как бились Их живые, теплые сердца, Но они стучали мерно.
2. «

   Изучать положено от века ремесло, науки, языки. Но живые чувства человека, жар любви и холодок тоски, негасимый свет, огонь горячий, тот, который злу не потушить... Это называется иначе. Понимать всё это — значит жить.

   Изучать положено от века ремесло, науки, языки. Но живые чувства человека, жар любви и холодок тоски, негасимый свет, огонь горячий, тот, который злу не потушить... Это называется иначе. Понимать всё это — значит жить.
3. «

   Опять они поссорились в трамвае, не сдерживаясь, не стыдясь чужих... Но, зависти невольной не скрывая, взволнованно глядела я на них.

   Опять они поссорились в трамвае, не сдерживаясь, не стыдясь чужих... Но, зависти невольной не скрывая, взволнованно глядела я на них.
4. «

   Я помню, как бродила тут весна своей неощутимою походкой и таяла, как легкий след весла, никак не поспевающий за лодкой.

   Я помню, как бродила тут весна своей неощутимою походкой и таяла, как легкий след весла, никак не поспевающий за лодкой.
5. «

   И пусть уже не видно из-за хат, в какие пропасти оно заходит, но я, как осень, чувствую закат, дрожащий в вечереющей природе.

   И пусть уже не видно из-за хат, в какие пропасти оно заходит, но я, как осень, чувствую закат, дрожащий в вечереющей природе.
6. «

   За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней Все трудней мне даются стихи, Что ни старше душа, то трудней.

   За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней Все трудней мне даются стихи, Что ни старше душа, то трудней.
7. «

   Он проводил в эвакуацию жену с младшим сыном в самом начале войны, вернулся в Москву и работал день и ночь. Сто пятьдесят «Окон ТАСС» написаны им, и «Правда» редкий день выходила в тот первый год без сатирических стихов Маршака. Он остался в своей квартире, на улице Чкалова, у Курского вокзала, со своей старой многолетней секретаршей, Розалией Ивановной. Она беззаветно помогала ему в работе и в отсутствие семьи обихаживала его. Розалия Ивановна — мир праху её! — она ненадолго пережила Самуила Яковлевича, — всегда подобранная, аккуратная, деловитая и ворчливая старушка, была рижской немкой. Поначалу она пришла в семью как воспитательница младшего сына, но, когда мальчик вырос и пошел в школу, осталась помогать по хозяйству. Выполняла она и некоторые секретарские поручения. Будучи совершенно одинокой, она переехала вслед за Маршаками из Ленинграда в Москву. В начале войны, когда из Москвы были выселены все граждане немецкого происхождения, та же участь ожидала и Розалию Ивановну, но Самуил Яковлевич этого не допустил, хотя добиться такого исключения, добиться того, чтобы закон военного времени не коснулся одного человека, было, по существу, невозможно. Однако Маршак потратил массу сил и времени, перевернул горы и добился невозможного. Розалия Ивановна осталась в Москве, в его квартире у Курского вокзала. Но Маршак оставался Маршаком, а не просто добреньким дяденькой, и, когда почти ежевечерне по радио объявлялась воздушная тревога, он стучался к ней в комнату с неизменным текстом: «Розалия Ивановна! Ваши прилетели!» Розалия Ивановна обижалась, надувалась, покрывалась красными пятнами и начинала что-то неразборчиво ворчать себе под нос, но ничего ей не помогало — ежевечерне мизансцена неукоснительно повторялась. Они много и очень забавно ссорились, эти двое.

   Он проводил в эвакуацию жену с младшим сыном в самом начале войны, вернулся в Москву и работал день и ночь. Сто пятьдесят «Окон ТАСС» написаны им, и «Правда» редкий день выходила в тот первый год без сатирических стихов Маршака. Он остался в своей квартире, на улице Чкалова, у Курского вокзала, со своей старой многолетней секретаршей, Розалией Ивановной. Она беззаветно помогала ему в работе и в отсутствие семьи обихаживала его. Розалия Ивановна — мир праху её! — она ненадолго пережила Самуила Яковлевича, — всегда подобранная, аккуратная, деловитая и ворчливая старушка, была рижской немкой. Поначалу она пришла в семью как воспитательница младшего сына, но, когда мальчик вырос и пошел в школу, осталась помогать по хозяйству. Выполняла она и некоторые секретарские поручения. Будучи совершенно одинокой, она переехала вслед за Маршаками из Ленинграда в Москву. В начале войны, когда из Москвы были выселены все граждане немецкого происхождения, та же участь ожидала и Розалию Ивановну, но Самуил Яковлевич этого не допустил, хотя добиться такого исключения, добиться того, чтобы закон военного времени не коснулся одного человека, было, по существу, невозможно. Однако Маршак потратил массу сил и времени, перевернул горы и добился невозможного. Розалия Ивановна осталась в Москве, в его квартире у Курского вокзала. Но Маршак оставался Маршаком, а не просто добреньким дяденькой, и, когда почти ежевечерне по радио объявлялась воздушная тревога, он стучался к ней в комнату с неизменным текстом: «Розалия Ивановна! Ваши прилетели!» Розалия Ивановна обижалась, надувалась, покрывалась красными пятнами и начинала что-то неразборчиво ворчать себе под нос, но ничего ей не помогало — ежевечерне мизансцена неукоснительно повторялась. Они много и очень забавно ссорились, эти двое.
8. «

   Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс. А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. А я уже с такими не дружу, меня такие называют «тетей». Но не подумай, будто я грущу. Нет! Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата.

   Начало дня встает в оконной раме. Весь город пахнет спелыми плодами. Под окнами бегут ребята в класс. А я уже не бегаю — хожу, порою утомляюсь на работе. А я уже с такими не дружу, меня такие называют «тетей». Но не подумай, будто я грущу. Нет! Я хожу притихшей и счастливой, фальшиво и уверенно свищу последних фильмов легкие мотивы. Пойду гулять и дождик пережду в продмаге или в булочной Арбата.
9. «

   Почему, когда, с какого краю изучают жизнь, а не живут?

   Почему, когда, с какого краю изучают жизнь, а не живут?
10. «

    Наезжает в Кукой по дороге лесной человек дорогой — секретарь областной.

    Наезжает в Кукой по дороге лесной человек дорогой — секретарь областной.
11. «

    Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Желтые вокзальные буфеты, фикусы, которым не цвести, черные, холодные котлеты, на стене суровые запреты, тихое, щемящее «прости». Слишком много дальних расстояний, — только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.

    Есть в движенье сладость и тревога. Станция, внезапный поворот — Жизнь моя — железная дорога, вечное стремление вперед. Желтые вокзальные буфеты, фикусы, которым не цвести, черные, холодные котлеты, на стене суровые запреты, тихое, щемящее «прости». Слишком много дальних расстояний, — только бы хватило кратких дней! Слишком много встреч и расставаний на вокзалах юности моей.
12. «

    Поручик двадцати шести годов, прости меня, прости за то, что дважды двадцать шесть на свете я была и есть.

    Поручик двадцати шести годов, прости меня, прости за то, что дважды двадцать шесть на свете я была и есть.
13. «

    Колокольный звон над Римом кажется почти что зримым, - он плывет, пушист и густ, он растет, как пышный куст.

    Колокольный звон над Римом кажется почти что зримым, - он плывет, пушист и густ, он растет, как пышный куст.
14. «

    Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.

    Какая осень! Дали далеки. Струится небо, землю отражая. Везут медленноходые быки тяжелые телеги урожая.
15. «

    Когда гуляют молния и гром, когда гроза захлестывает дом, в тепле постельном, в смутном полусне одно и то же глухо снится мне. Как будто я лежу на дне морском, затянутая илом и песком, - и никаких движений и дорог, и никаких решений и тревог, и никаких ни помыслов, ни дум, и надо мной многопудовый шум, и надо мной великая вода... И, боже мой, как хочется тогда в мир вечных битв, волнений и труда, в сороковые милые года!

    Когда гуляют молния и гром, когда гроза захлестывает дом, в тепле постельном, в смутном полусне одно и то же глухо снится мне. Как будто я лежу на дне морском, затянутая илом и песком, - и никаких движений и дорог, и никаких решений и тревог, и никаких ни помыслов, ни дум, и надо мной многопудовый шум, и надо мной великая вода... И, боже мой, как хочется тогда в мир вечных битв, волнений и труда, в сороковые милые года!
16. «

    Мне предначертано в веках, Из дома изгнанной войною, Пройти с ребенком на руках Чужой лесистой стороною, Узнать дорогу до конца, Хлебнуть мороза, зноя, пыли, И плакать каплями свинца, Которыми тебя убили.

    Мне предначертано в веках, Из дома изгнанной войною, Пройти с ребенком на руках Чужой лесистой стороною, Узнать дорогу до конца, Хлебнуть мороза, зноя, пыли, И плакать каплями свинца, Которыми тебя убили.
17. «

    Удача улыбается тому, кому надо, но не всегда, когда хочется.

    Удача улыбается тому, кому надо, но не всегда, когда хочется.
18. «

    У вас, наверно, осень хороша! Легко откинув голову без шапки, пройти бы мне аллеей, вороша сухой листвы багряные охапки.

    У вас, наверно, осень хороша! Легко откинув голову без шапки, пройти бы мне аллеей, вороша сухой листвы багряные охапки.
19. «

    Утро. В солнечных бликах, в громе, Полный песен и слов любви, День, как целая жизнь, огромен, Задыхайся, спеши, живи!

    Утро. В солнечных бликах, в громе, Полный песен и слов любви, День, как целая жизнь, огромен, Задыхайся, спеши, живи!
20. «

    И все-таки настаиваю я, и все-таки настаивает разум: виновна ли змея в том, что она змея, иль дикобраз, рожденный дикобразом? Или верблюд двугорбый, наконец? Иль некий монстр в государстве неком? Но виноват подлец, что он — подлец. Он все-таки родился человеком!

    И все-таки настаиваю я, и все-таки настаивает разум: виновна ли змея в том, что она змея, иль дикобраз, рожденный дикобразом? Или верблюд двугорбый, наконец? Иль некий монстр в государстве неком? Но виноват подлец, что он — подлец. Он все-таки родился человеком!