139 цитат Маркуса Зусака о смысле жизни

Подборка из 139 цитат Маркуса Зусака: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Бог никогда ничего не говорит. Думаете, вы один такой, кому он не отвечает?

   Бог никогда ничего не говорит. Думаете, вы один такой, кому он не отвечает?

   — Книжный вор · книга
2. «

   По всем статьям, забирать такого мальчишку, как Руди, — просто грабёж: столько жизни в нём, столько всего, ради чего стоит жить, — и всё же я почему-то уверен, что ему бы понравились этот битый камень и разбухшее небо в ту ночь, когда он скончался. Он бы заплакал, обернулся и улыбнулся — если бы только увидел книжную воришку на четвереньках рядом со своим уничтоженным телом. Он бы обрадовался, что Лизель Мемингер целует его запыленные губы, убитые бомбой. Да, я это знаю. Во тьме моего бьющегося тьмой сердца — знаю. Ещё как бы ему это понравилось. Видите? Сердце есть даже у смерти.

   По всем статьям, забирать такого мальчишку, как Руди, — просто грабёж: столько жизни в нём, столько всего, ради чего стоит жить, — и всё же я почему-то уверен, что ему бы понравились этот битый камень и разбухшее небо в ту ночь, когда он скончался. Он бы заплакал, обернулся и улыбнулся — если бы только увидел книжную воришку на четвереньках рядом со своим уничтоженным телом. Он бы обрадовался, что Лизель Мемингер целует его запыленные губы, убитые бомбой. Да, я это знаю. Во тьме моего бьющегося тьмой сердца — знаю. Ещё как бы ему это понравилось. Видите? Сердце есть даже у смерти.

   — Книжный вор · книга
3. «

   Вот забавно, — думал я, шагая вдоль веревки, ограждающей поле. — Были лучшие друзья, а теперь в принципе не о чем говорить.

   Вот забавно, — думал я, шагая вдоль веревки, ограждающей поле. — Были лучшие друзья, а теперь в принципе не о чем говорить.

   — Братья Волф · книга
4. «

   Я хотел объяснить, что постоянно переоцениваю и недооцениваю род человеческий — и редко просто оцениваю. Я хотел спросить ее, как одно и то же может быть таким гнусным и таким великолепным, а слова об этом — такими убийственными и блистательными. Ничего этого, однако, я не выпустил из уст.

   Я хотел объяснить, что постоянно переоцениваю и недооцениваю род человеческий — и редко просто оцениваю. Я хотел спросить ее, как одно и то же может быть таким гнусным и таким великолепным, а слова об этом — такими убийственными и блистательными. Ничего этого, однако, я не выпустил из уст.

   — Смерть · книга
5. «

   А еще я расстроился. Человеческое существо не должно быть настолько одиноко. Чтоб из всех друзей — лишь чайник со свистком. И никакой компании за ужином.

   А еще я расстроился. Человеческое существо не должно быть настолько одиноко. Чтоб из всех друзей — лишь чайник со свистком. И никакой компании за ужином.

   — Я - посланник · книга
6. «

   Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, черт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.

   Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, черт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.

   — Смерть · книга
7. «

   Хотеть немного больше — это не преступление.

   Хотеть немного больше — это не преступление.

   — Виктор Хеммель · книга
8. «

   Память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу — и давай пропихивать прошлое.

   Память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу — и давай пропихивать прошлое.

   — Я - посланник · книга
9. «

   …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

   …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

   — Глиняный мост · книга
10. «

    Когда смерть меня схватит, поклялся тогда мальчик, она почувствует у себя на роже мой кулак.

    Когда смерть меня схватит, поклялся тогда мальчик, она почувствует у себя на роже мой кулак.

    — Книжный вор · книга
11. «

    Когда вокруг тебя разваливается громадная система, не совать нос не в свое дело поможет разве что прожить дольше, но не уцелеть.

    Когда вокруг тебя разваливается громадная система, не совать нос не в свое дело поможет разве что прожить дольше, но не уцелеть.

    — Глиняный мост · книга
12. «

    Минута за минутой, час за часом не проходила тревога — или, точнее, паранойя. От преступных деяний такое с человеком бывает — особенно с ребенком. Начинаешь представлять всевозможные виды заловленности.

    Минута за минутой, час за часом не проходила тревога — или, точнее, паранойя. От преступных деяний такое с человеком бывает — особенно с ребенком. Начинаешь представлять всевозможные виды заловленности.

    — Книжный вор · книга
13. «

    Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.

    Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.

    — Книжный вор · книга
14. «

    Что за великая злоба — оставить кого-то жить.

    Что за великая злоба — оставить кого-то жить.

    — Книжный вор · книга
15. «

    …Смерть – дьявольски умелый мотиватор…

    …Смерть – дьявольски умелый мотиватор…

    — Глиняный мост · книга
16. «

    …В этом была красота Кэри, ее настоящая красота: что там каштановые волосы и морские стеклышки – она не боялась рискнуть второй раз. Она еще раз попытает удачи, для него.

    …В этом была красота Кэри, ее настоящая красота: что там каштановые волосы и морские стеклышки – она не боялась рискнуть второй раз. Она еще раз попытает удачи, для него.

    — Глиняный мост · книга
17. «

    Ему было начхать, что другие фыркают над тупицей новенькой. Он стал помогать ей с самого начала, он будет рядом и потом, когда ее тоска перельется через край. Но он будет это делать не бескорыстно. * * * ХУЖЕ МАЛЬЧИШКИ, КОТОРЫЙ ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТОЛЬКО ОДНО * * *

    Ему было начхать, что другие фыркают над тупицей новенькой. Он стал помогать ей с самого начала, он будет рядом и потом, когда ее тоска перельется через край. Но он будет это делать не бескорыстно. * * * ХУЖЕ МАЛЬЧИШКИ, КОТОРЫЙ ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТОЛЬКО ОДНО * * *

    — Книжный вор · книга
18. «

    Когда наблюдаешь, как умирает человек, видишь не только его исчезновение.

    Когда наблюдаешь, как умирает человек, видишь не только его исчезновение.

    — Глиняный мост · книга
19. «

    Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

    Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

    — Книжный вор · книга
20. «

    – Что вообще с тобой такое? Почему ты такой… – Какой такой? Ну какой? Такой долбанутый. Жаргон молодых в любой стране. Слова между ними будто рана.

    – Что вообще с тобой такое? Почему ты такой… – Какой такой? Ну какой? Такой долбанутый. Жаргон молодых в любой стране. Слова между ними будто рана.

    — Клэй Данбар · книга