66 цитат Торнтона Уайлдера, проверенных временем

Ниже 66 цитат Торнтона Уайлдера — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Великая тяжесть давила ей на сердце — тяжесть мира, лишенного смысла.

   Великая тяжесть давила ей на сердце — тяжесть мира, лишенного смысла.

   — Мост короля Людовика Святого · книга
2. «

   На свете есть много людей лучше меня, но я еще не видел никого, кто мог бы лучше управлять нашим государством. Если он существует, он, наверное, замышляет мое убийство. Рим в том виде, в каком я его создал, в том виде, в каком я вынужден был его создать, не слишком привольное место для человека, обладающего даром правителя; если бы я не был Цезарем, я стал бы убийцей Цезаря.

   На свете есть много людей лучше меня, но я еще не видел никого, кто мог бы лучше управлять нашим государством. Если он существует, он, наверное, замышляет мое убийство. Рим в том виде, в каком я его создал, в том виде, в каком я вынужден был его создать, не слишком привольное место для человека, обладающего даром правителя; если бы я не был Цезарем, я стал бы убийцей Цезаря.

   — Цезарь · книга
3. «

   Охота отнимала много времени, но у нас всегда найдется время для занятий, которые нам по душе.

   Охота отнимала много времени, но у нас всегда найдется время для занятий, которые нам по душе.

   — День Восьмой · книга
4. «

   Люди прежде позволяют себе роскошь возмутиться, а потом уже начинают рассуждать.

   Люди прежде позволяют себе роскошь возмутиться, а потом уже начинают рассуждать.

   — Констанс · книга
5. «

   Лишь много позже к ней пришло понимание, что прекрасное существует не для того, чтобы обладать им, но чтобы смотреть на него и радоваться красоте.

   Лишь много позже к ней пришло понимание, что прекрасное существует не для того, чтобы обладать им, но чтобы смотреть на него и радоваться красоте.

   — День Восьмой · книга
6. «

   Есть земля жизни и земля смерти, а мост между ними — любовь.

   Есть земля жизни и земля смерти, а мост между ними — любовь.
7. «

   Нельзя требовать от человека мужества, лишая его возможности это мужество проявить.

   Нельзя требовать от человека мужества, лишая его возможности это мужество проявить.

   — День Восьмой · книга
8. «

   Становиться слишком властным или чудаковатым — верный признак одиночества.

   Становиться слишком властным или чудаковатым — верный признак одиночества.

   — Теофил Норт · книга
9. «

   Поэзия придаёт жизни красивую видимость, которой она не обладает, это самая соблазнительная ложь и самая предательская советчица.

   Поэзия придаёт жизни красивую видимость, которой она не обладает, это самая соблазнительная ложь и самая предательская советчица.

   — Мартовские иды · книга
10. «

    Ответственность и есть свобода; чем больше решений ты вынужден сам принимать, тем больше ты ощущаешь свободу выбора.

    Ответственность и есть свобода; чем больше решений ты вынужден сам принимать, тем больше ты ощущаешь свободу выбора.

    — Мартовские иды · книга
11. «

    Вселенная не подозревает, что мы существуем.

    Вселенная не подозревает, что мы существуем.

    — Мартовские иды · книга
12. «

    Даже самая усталая река приходит к морю.

    Даже самая усталая река приходит к морю.

    — Теофил Норт · книга
13. «

    Кто больше знает, меньше доверяет словам.

    Кто больше знает, меньше доверяет словам.
14. «

    Справедливость основывается на понимании всех обстоятельств.

    Справедливость основывается на понимании всех обстоятельств.

    — День Восьмой · книга
15. «

    Явно и то, что каждый ненавидит всех, кто стоит выше него, что люди не более охотно расстанутся со своим имуществом, чем лев позволит вырвать добычу из пасти; и все, чего человек желает добиться, он должен совершить в этой жизни, ибо другой ему не дано; любовь, которую так красиво изображают поэты, всего лишь потребность быть любимым и в пустыне жизни стать предметом чьей-то заботы; правосудие лишь мешает одной алчности пожрать другую.

    Явно и то, что каждый ненавидит всех, кто стоит выше него, что люди не более охотно расстанутся со своим имуществом, чем лев позволит вырвать добычу из пасти; и все, чего человек желает добиться, он должен совершить в этой жизни, ибо другой ему не дано; любовь, которую так красиво изображают поэты, всего лишь потребность быть любимым и в пустыне жизни стать предметом чьей-то заботы; правосудие лишь мешает одной алчности пожрать другую.

    — Мартовские иды · книга
16. «

    Женщины не станут прощать без конца, но они обожают прощать, когда мы их просим.

    Женщины не станут прощать без конца, но они обожают прощать, когда мы их просим.

    — Теофил Норт · книга
17. «

    Безумие рода человеческого проявляется и в том, что нам всегда хочется превратить исключение в правило.

    Безумие рода человеческого проявляется и в том, что нам всегда хочется превратить исключение в правило.

    — Мартовские иды · книга
18. «

    Добродетельные женщины плачут первую половину жизни, а недобродетельные — вторую.

    Добродетельные женщины плачут первую половину жизни, а недобродетельные — вторую.

    — Мартовские иды · книга
19. «

    Горе всегда сильнее там, где к нему примешиваются укоры совести.

    Горе всегда сильнее там, где к нему примешиваются укоры совести.

    — День Восьмой · книга
20. «

    Я думаю, что все поэты в детстве были больно ранены или уязвлены жизнью, и это навсегда вселило в них страх перед любыми житейскими неурядицами. Недоверие и ненависть побуждают их выдумывать другой, воображаемый мир. Поэтический мир — это плод не более глубокого прозрения, а более острой тоски. Поэзия — особый язык внутри общего языка, призванный описывать жизнь, которой никогда не было и не будет, но образы ее так заманчивы, что люди проникаются ими и видят себя не такими, каковы они на самом деле.

    Я думаю, что все поэты в детстве были больно ранены или уязвлены жизнью, и это навсегда вселило в них страх перед любыми житейскими неурядицами. Недоверие и ненависть побуждают их выдумывать другой, воображаемый мир. Поэтический мир — это плод не более глубокого прозрения, а более острой тоски. Поэзия — особый язык внутри общего языка, призванный описывать жизнь, которой никогда не было и не будет, но образы ее так заманчивы, что люди проникаются ими и видят себя не такими, каковы они на самом деле.

    — Мартовские иды · книга