139 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища»

Собрали 139 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Ты — недолговечное соединение углеводов, извести, фосфора и железа, именуемое на этой земле Готтфридом Ленцем.

   Ты — недолговечное соединение углеводов, извести, фосфора и железа, именуемое на этой земле Готтфридом Ленцем.

   — Фердинанд Грау · книга
2. «

   Мне думалось, что он больше не любит эту женщину; но он привык к ней, а для бухгалтера привычка могла быть сильнее любви.

   Мне думалось, что он больше не любит эту женщину; но он привык к ней, а для бухгалтера привычка могла быть сильнее любви.

   — Роберт Локамп · книга
3. «

   Мы слишком много знаем и слишком мало умеем… потому что знаем слишком много.

   Мы слишком много знаем и слишком мало умеем… потому что знаем слишком много.

   — Блюменталь · книга
4. «

   Человек всегда велик в намерениях. Но не в их выполнении. В этом и состоит его очарование.

   Человек всегда велик в намерениях. Но не в их выполнении. В этом и состоит его очарование.

   — Роберт Локамп · книга
5. «

   Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.

   Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.
6. «

   После войны люди стали ходить на политические собрания, а не в церковь.

   После войны люди стали ходить на политические собрания, а не в церковь.

   — Готтфрид Ленц · книга
7. «

   Если не смеяться над двадцатым веком, то надо застрелиться. Но долго смеяться над ним нельзя. Скорее взвоешь от горя.

   Если не смеяться над двадцатым веком, то надо застрелиться. Но долго смеяться над ним нельзя. Скорее взвоешь от горя.
8. «

   — Всегда кто-нибудь умирает первым. Так всегда бывает в жизни. Но нам еще до этого далеко. — Нужно, чтобы умирали только одинокие. Или когда ненавидят друг друга. Но не тогда, когда любят. <...> — Если бы мы с тобой создавали этот мир, он выглядел бы лучше, не правда ли? <...> — Жизнь так плохо устроена, что она не может на этом закончиться...

   — Всегда кто-нибудь умирает первым. Так всегда бывает в жизни. Но нам еще до этого далеко. — Нужно, чтобы умирали только одинокие. Или когда ненавидят друг друга. Но не тогда, когда любят. <...> — Если бы мы с тобой создавали этот мир, он выглядел бы лучше, не правда ли? <...> — Жизнь так плохо устроена, что она не может на этом закончиться...

   — Роберт Локамп · книга
9. «

   Она бережно передвинула вазу с цветами к стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи, худенькие руки. Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите. Но в ней было что-то от молодого, гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже был не ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить.

   Она бережно передвинула вазу с цветами к стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи, худенькие руки. Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите. Но в ней было что-то от молодого, гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже был не ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить.

   — Роберт Локамп · книга
10. «

    Я любил смотреть, как Пат одевается. Никогда еще я не чувствовал с такой силой вечную, непостижимую тайну женщины, как в минуты, когда она тихо двигалась перед зеркалом, задумчиво гляделась в него, полностью растворялась в себе, уходя в подсознательное, необъяснимое самоощущение своего пола. Я не представлял себе, чтобы женщина могла одеваться болтая и смеясь; а если она это делала, значит, ей недоставало таинственности и неизъяснимого очарования вечно ускользающей прелести.

    Я любил смотреть, как Пат одевается. Никогда еще я не чувствовал с такой силой вечную, непостижимую тайну женщины, как в минуты, когда она тихо двигалась перед зеркалом, задумчиво гляделась в него, полностью растворялась в себе, уходя в подсознательное, необъяснимое самоощущение своего пола. Я не представлял себе, чтобы женщина могла одеваться болтая и смеясь; а если она это делала, значит, ей недоставало таинственности и неизъяснимого очарования вечно ускользающей прелести.

    — Роберт Локамп · книга
11. «

    Только не принимать ничего близко к сердцу. Ведь то, что примешь, хочется удержать. А удержать нельзя ничего.

    Только не принимать ничего близко к сердцу. Ведь то, что примешь, хочется удержать. А удержать нельзя ничего.

    — Отто Кестер · книга
12. «

    Всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука.

    Всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука.

    — Роберт Локамп · книга
13. «

    Она была грациозна, как бегемот.

    Она была грациозна, как бегемот.
14. «

    День рождения — такая штука, что жутко угнетает чувство собственного достоинства.

    День рождения — такая штука, что жутко угнетает чувство собственного достоинства.

    — Отто Кестер · книга
15. «

    Что-то у меня вроде ветер в голове. Но, возможно, это просто голод.

    Что-то у меня вроде ветер в голове. Но, возможно, это просто голод.

    — Роберт Локамп · книга
16. «

    Я не мог больше оставаться в доме и вышел. Стало туманно. Вдали шумело море. С деревьев падали капли. Я осмотрелся. Я уже не был один. Теперь где-то там на юге, за горизонтом, ревел мотор. За туманом по бледносерым дорогам летела помощь, фары разбрызгивали яркий свет, свистели покрышки, и две руки сжимали рулевое колесо, два глаза холодным уверенным взглядом сверлили темноту: глаза моего друга…

    Я не мог больше оставаться в доме и вышел. Стало туманно. Вдали шумело море. С деревьев падали капли. Я осмотрелся. Я уже не был один. Теперь где-то там на юге, за горизонтом, ревел мотор. За туманом по бледносерым дорогам летела помощь, фары разбрызгивали яркий свет, свистели покрышки, и две руки сжимали рулевое колесо, два глаза холодным уверенным взглядом сверлили темноту: глаза моего друга…

    — Роберт Локамп · книга
17. «

    Целыми днями мы валялись на пляже, подставляя голые тела солнцу. Быть голыми, без выкладки, без оружия, без формы, – это само по себе уже равносильно миру.

    Целыми днями мы валялись на пляже, подставляя голые тела солнцу. Быть голыми, без выкладки, без оружия, без формы, – это само по себе уже равносильно миру.

    — Роберт Локамп · книга
18. «

    Если не танцевать, так и жить-то незачем.

    Если не танцевать, так и жить-то незачем.

    — Роберт Локамп · книга
19. «

    — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

    — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

    — Отто Кестер · книга
20. «

    Нет ничего более позорного для мужчины, чем шутовство.

    Нет ничего более позорного для мужчины, чем шутовство.

    — Фердинанд Грау · книга