203 фразы из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища», которые запомнились

Собрали 203 цитаты из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   В дождливую погоду не грех сделать что-нибудь для своего образования.

   В дождливую погоду не грех сделать что-нибудь для своего образования.

   — Роберт Локамп · книга
2. «

   Мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я не мог.... И даже если нужные слова приходят, то стыдишься их произнести. Все эти слова принадлежат прошлым столетиям. Наше время не нашло ещё слов для выражения своих чувств. Оно умеет быть только развязным, всё остальное — искусственно.

   Мне хотелось сказать ей что-нибудь, но я не мог.... И даже если нужные слова приходят, то стыдишься их произнести. Все эти слова принадлежат прошлым столетиям. Наше время не нашло ещё слов для выражения своих чувств. Оно умеет быть только развязным, всё остальное — искусственно.

   — Роберт Локамп · книга
3. «

   – Мужчины с большими деньгами в большинстве случаев отвратительны, Робби. – Но деньги ведь не отвратительны? – Нет. Деньги нет. – Так я и думал. – А разве ты этого не находишь? – Нет, почему же? ... – Они дают независимость, мой милый, а это еще больше.

   – Мужчины с большими деньгами в большинстве случаев отвратительны, Робби. – Но деньги ведь не отвратительны? – Нет. Деньги нет. – Так я и думал. – А разве ты этого не находишь? – Нет, почему же? ... – Они дают независимость, мой милый, а это еще больше.

   — Роберт Локамп · книга
4. «

   Я поднял с пола ее белье из тонкого шелка. Оно было совсем невесомым. Я держал его в руке и думал, что даже оно совсем особенное. И та, кто носит его, тоже должна быть совсем особенной. Никогда мне не понять ее, никогда.

   Я поднял с пола ее белье из тонкого шелка. Оно было совсем невесомым. Я держал его в руке и думал, что даже оно совсем особенное. И та, кто носит его, тоже должна быть совсем особенной. Никогда мне не понять ее, никогда.

   — Роберт Локамп · книга
5. «

   Дерзость — лучшее средство борьбы против закона.

   Дерзость — лучшее средство борьбы против закона.

   — Роберт Локамп · книга
6. «

   Самое худшее, когда нужно ждать и не можешь ничего сделать. От этого можно сойти с ума.

   Самое худшее, когда нужно ждать и не можешь ничего сделать. От этого можно сойти с ума.

   — Антонио · книга
7. «

   Порядочный человек всегда становится меланхоличным, когда наступает вечер. Других особых причин не требуется. Просто так...вообще.

   Порядочный человек всегда становится меланхоличным, когда наступает вечер. Других особых причин не требуется. Просто так...вообще.

   — Фердинанд Грау · книга
8. «

   Что вы знаете, ребята, о бытии! Ведь вы боитесь собственных чувств. Вы не пишете писем — вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете — вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике — жалкое племя!

   Что вы знаете, ребята, о бытии! Ведь вы боитесь собственных чувств. Вы не пишете писем — вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете — вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике — жалкое племя!

   — Фердинанд Грау · книга
9. «

   Уж коли еврей возвращается обратно, то он покупает. Когда возвращается христианин, он еще долго не покупает. Он требует с полдюжины пробных поездок, чтобы экономить на такси, и после всего вдруг вспоминает, что вместо машины ему нужно приобрести оборудование для кухни.

   Уж коли еврей возвращается обратно, то он покупает. Когда возвращается христианин, он еще долго не покупает. Он требует с полдюжины пробных поездок, чтобы экономить на такси, и после всего вдруг вспоминает, что вместо машины ему нужно приобрести оборудование для кухни.

   — Роберт Локамп · книга
10. «

    Странная это всё же вещь – день рождения, даже если не придаёшь ему никакого значения.

    Странная это всё же вещь – день рождения, даже если не придаёшь ему никакого значения.

    — Роберт Локамп · книга
11. «

    — Ну-ка, дыхни, — сказал Готтфрид. Я повиновался. — Ром, вишневая настойка и абсент, — сказал он. — Пил абсент, свинья!

    — Ну-ка, дыхни, — сказал Готтфрид. Я повиновался. — Ром, вишневая настойка и абсент, — сказал он. — Пил абсент, свинья!

    — Готтфрид Ленц · книга
12. «

    Театры, концерты, книги – я почти утратил вкус ко всем этим буржуазным привычкам. Они не были в духе времен. Политика была сама по себе в достаточной мере театром, ежевечерняя стрельба заменяла концерты, а огромная книга людской нужды убеждала больше целых библиотек.

    Театры, концерты, книги – я почти утратил вкус ко всем этим буржуазным привычкам. Они не были в духе времен. Политика была сама по себе в достаточной мере театром, ежевечерняя стрельба заменяла концерты, а огромная книга людской нужды убеждала больше целых библиотек.

    — Роберт Локамп · книга
13. «

    — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

    — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

    — Отто Кестер · книга
14. «

    Мы стояли у могилы, зная, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но всё-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше. Это было непостижимо. Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки, мы не ослепли и не онемели, всё было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами. Это было непостижимо.

    Мы стояли у могилы, зная, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но всё-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше. Это было непостижимо. Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки, мы не ослепли и не онемели, всё было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами. Это было непостижимо.

    — Роберт Локамп · книга
15. «

    Человеческая жизнь тянется слишком долго для одной любви, просто слишком долго. Любовь чудесна, но кому-то из двух всегда становится скучно, а другой остается ни с чем, застынет и чего-то ждет... ждет как безумный.

    Человеческая жизнь тянется слишком долго для одной любви, просто слишком долго. Любовь чудесна, но кому-то из двух всегда становится скучно, а другой остается ни с чем, застынет и чего-то ждет... ждет как безумный.

    — Роза · книга
16. «

    С женщиной невозможно ссориться. В худшем случае можно злиться на неё.

    С женщиной невозможно ссориться. В худшем случае можно злиться на неё.

    — Роберт Локамп · книга
17. «

    Она была уже не просто красивой девушкой, которую нужно оберегать, было в ней что-то новое, и если раньше я часто не знал, любит ли она меня, то теперь я это ясно чувствовал. Она ничего больше не скрывала; полная жизни, близкая мне как никогда прежде, она была прекрасна, даря мне еще большее счастье...

    Она была уже не просто красивой девушкой, которую нужно оберегать, было в ней что-то новое, и если раньше я часто не знал, любит ли она меня, то теперь я это ясно чувствовал. Она ничего больше не скрывала; полная жизни, близкая мне как никогда прежде, она была прекрасна, даря мне еще большее счастье...
18. «

    Роковая минута прошла! Та роковая минута дня рождения, когда сам себе пристально смотришь в глаза и замечаешь, какой ты жалкий цыпленок.

    Роковая минута прошла! Та роковая минута дня рождения, когда сам себе пристально смотришь в глаза и замечаешь, какой ты жалкий цыпленок.

    — Готтфрид Ленц · книга
19. «

    — Скажи, Робби, — спросила Пат немного погодя, — что это за цветы, там, у ручья? — Анемоны, — ответил я, не посмотрев. — Ну, что ты говоришь, дорогой! Совсем это не анемоны. Анемоны гораздо меньше; кроме того, они цветут только весной. — Правильно, — сказал я. — Это кардамины. Она покачала головой. — Я знаю кардамины. У них совсем другой вид. — Тогда это цикута. — Что ты, Робби! Цикута белая, а не красная. — Тогда не знаю. До сих пор я обходился этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили.

    — Скажи, Робби, — спросила Пат немного погодя, — что это за цветы, там, у ручья? — Анемоны, — ответил я, не посмотрев. — Ну, что ты говоришь, дорогой! Совсем это не анемоны. Анемоны гораздо меньше; кроме того, они цветут только весной. — Правильно, — сказал я. — Это кардамины. Она покачала головой. — Я знаю кардамины. У них совсем другой вид. — Тогда это цикута. — Что ты, Робби! Цикута белая, а не красная. — Тогда не знаю. До сих пор я обходился этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили.

    — Роберт Локамп · книга
20. «

    Я оглянулся. Паровоз извергал дым и искры. С тяжким, черным грохотом мчался он сквозь синюю ночь. Мы обгоняли поезд — но мы возвращались в город, где такси, ремонтные мастерские и меблированные комнаты. А паровоз грохотал вдоль рек, лесов и полей в какие-то дали, в мир приключений.

    Я оглянулся. Паровоз извергал дым и искры. С тяжким, черным грохотом мчался он сквозь синюю ночь. Мы обгоняли поезд — но мы возвращались в город, где такси, ремонтные мастерские и меблированные комнаты. А паровоз грохотал вдоль рек, лесов и полей в какие-то дали, в мир приключений.

    — Роберт Локамп · книга