233 фразы из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища», которые запомнились

Собрали 233 цитаты из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Бармены всегда знают, как утешить. Во всех странах с ними можно объясняться без слов.

   Бармены всегда знают, как утешить. Во всех странах с ними можно объясняться без слов.
2. «

   — Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии? — Он архитектор. — Архитектор, — повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. — Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат? — Да, дорогой. — Ничего особенного, правда? — Совсем ничего, — убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. — Совсем ничего, абсолютно нечего. Мусор это — вот что! — И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше!.. — Она чудесна, твоя комната, — перебила меня Пат, — совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной! — А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но… — Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть! Она бросилась мне на шею: — Ах, глупый ты мой, как хорошо жить! — Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой!

   — Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии? — Он архитектор. — Архитектор, — повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. — Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат? — Да, дорогой. — Ничего особенного, правда? — Совсем ничего, — убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. — Совсем ничего, абсолютно нечего. Мусор это — вот что! — И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше!.. — Она чудесна, твоя комната, — перебила меня Пат, — совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной! — А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но… — Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть! Она бросилась мне на шею: — Ах, глупый ты мой, как хорошо жить! — Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой!

   — Роберт Локамп · книга
3. «

   Люди ещё больший яд, чем алкоголь или табак.

   Люди ещё больший яд, чем алкоголь или табак.

   — Патриция Хольман · книга
4. «

   Любовь зарождается в человеке, но никогда не кончается в нём. И даже если есть всё: и человек, и любовь, и счастье, и жизнь, — то по какому-то страшному закону этого всегда мало, и чем большим всё это кажется, тем меньше оно на самом деле.

   Любовь зарождается в человеке, но никогда не кончается в нём. И даже если есть всё: и человек, и любовь, и счастье, и жизнь, — то по какому-то страшному закону этого всегда мало, и чем большим всё это кажется, тем меньше оно на самом деле.

   — Роберт Локамп · книга
5. «

   Что вы знаете, ребята, о бытии! Ведь вы боитесь собственных чувств. Вы не пишете писем — вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете — вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике — жалкое племя!

   Что вы знаете, ребята, о бытии! Ведь вы боитесь собственных чувств. Вы не пишете писем — вы звоните по телефону; вы больше не мечтаете — вы выезжаете за город с субботы на воскресенье; вы разумны в любви и неразумны в политике — жалкое племя!

   — Фердинанд Грау · книга
6. «

   Я знал — она много думает о своей болезни, ее состояние еще не улучшилось, — это мне сказал Жаффе; но на своем веку я видел столько мертвых, что любая болезнь была для меня все-таки жизнью и надеждой; я знал — можно умереть от ранения, этого я навидался, но мне всегда трудно было поверить, что болезнь, при которой человек с виду невредим, может оказаться опасной.

   Я знал — она много думает о своей болезни, ее состояние еще не улучшилось, — это мне сказал Жаффе; но на своем веку я видел столько мертвых, что любая болезнь была для меня все-таки жизнью и надеждой; я знал — можно умереть от ранения, этого я навидался, но мне всегда трудно было поверить, что болезнь, при которой человек с виду невредим, может оказаться опасной.

   — Роберт Локамп · книга
7. «

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Фердинанд Грау · книга
8. «

   Все мы такие. Все мы живём в долг и питаемся иллюзиями.

   Все мы такие. Все мы живём в долг и питаемся иллюзиями.

   — Готтфрид Ленц · книга
9. «

   Ночью людям, подобным нам, незачем общаться с природой. Ночью она желает быть одна. Крестьянин или рыбак — другое дело, но мы, горожане, чьи инстинкты притупились... Ночь — это протест природы против язв цивилизации.

   Ночью людям, подобным нам, незачем общаться с природой. Ночью она желает быть одна. Крестьянин или рыбак — другое дело, но мы, горожане, чьи инстинкты притупились... Ночь — это протест природы против язв цивилизации.

   — Фердинанд Грау · книга
10. «

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    Слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно сохранить веру в небесного отца!

    — Роберт Локамп · книга
11. «

    Чем дольше живёшь, тем больше портятся нервы. Как у банкира, который терпит все новые убытки.

    Чем дольше живёшь, тем больше портятся нервы. Как у банкира, который терпит все новые убытки.

    — Отто Кестер · книга
12. «

    У неё была голубая кровь, плоскостопие, вши, а также дар провидения.

    У неё была голубая кровь, плоскостопие, вши, а также дар провидения.

    — Готтфрид Ленц · книга
13. «

    Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

    Ром был крепок и свеж. Его вкус напоминал о солнце. В нем было нечто, дающее поддержку.

    — Роберт Локамп · книга
14. «

    Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.

    Жизнь чудовищно измельчала. Она свелась к одной только мучительной борьбе за убогое, голое существование.

    — Роберт Локамп · книга
15. «

    Творческое начало всегда прячется под неказистой оболочкой.

    Творческое начало всегда прячется под неказистой оболочкой.

    — Роберт Локамп · книга
16. «

    Ты хочешь знать, как быть, если ты сделал что-то не так? Отвечаю, детка: никогда не проси прощения. Ничего не говори. Посылай цветы. Без писем. Только цветы. Они покрывают всё. Даже могилы.

    Ты хочешь знать, как быть, если ты сделал что-то не так? Отвечаю, детка: никогда не проси прощения. Ничего не говори. Посылай цветы. Без писем. Только цветы. Они покрывают всё. Даже могилы.

    — Готтфрид Ленц · книга
17. «

    Ты — недолговечное соединение углеводов, извести, фосфора и железа, именуемое на этой земле Готтфридом Ленцем.

    Ты — недолговечное соединение углеводов, извести, фосфора и железа, именуемое на этой земле Готтфридом Ленцем.

    — Фердинанд Грау · книга
18. «

    Дерзость — лучшее средство борьбы против закона.

    Дерзость — лучшее средство борьбы против закона.

    — Роберт Локамп · книга
19. «

    Настоящий идеалист стремится к деньгам. Деньги — это свобода. А свобода — жизнь.

    Настоящий идеалист стремится к деньгам. Деньги — это свобода. А свобода — жизнь.

    — Роберт Локамп · книга
20. «

    Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу. Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил вечер, когда впервые увидел ее. Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя. Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, — а иногда и женщине.

    Девушка сидела молча рядом со мной; свет и тени, проникавшие сквозь стекло, скользили по ее лицу. Иногда я посматривал на нее; я снова вспомнил вечер, когда впервые увидел ее. Лицо ее стало серьезнее, оно казалось мне более чужим, чем за ужином, но очень красивым; это лицо еще тогда поразило меня и не давало больше покоя. Было в нем что-то от таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, — а иногда и женщине.

    — Роберт Локамп · книга