289 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища»

Собрали 289 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Жалость — самый бесполезный предмет на свете. Она — обратная сторона злорадства.

   Жалость — самый бесполезный предмет на свете. Она — обратная сторона злорадства.

   — Роберт Локамп · книга
2. «

   Героизм, мой мальчик, нужен для тяжелых времен, – поучительно заметил Ленц. – Но мы живем в эпоху отчаяния. Тут приличествует только чувство юмора.

   Героизм, мой мальчик, нужен для тяжелых времен, – поучительно заметил Ленц. – Но мы живем в эпоху отчаяния. Тут приличествует только чувство юмора.

   — Готтфрид Ленц · книга
3. «

   Она боялась последнего часа перед рассветом. Она была уверена, что тайный поток жизни становится слабее и почти угасает именно в этот последний час ночи. И только этого часа она боялась и не хотела оставаться одна. В другое время она была такой храброй, что я не раз стискивал зубы, глядя на нее.

   Она боялась последнего часа перед рассветом. Она была уверена, что тайный поток жизни становится слабее и почти угасает именно в этот последний час ночи. И только этого часа она боялась и не хотела оставаться одна. В другое время она была такой храброй, что я не раз стискивал зубы, глядя на нее.

   — Роберт Локамп · книга
4. «

   Иронию я ценю, но не ту, что направлена против меня.

   Иронию я ценю, но не ту, что направлена против меня.

   — Роберт Локамп · книга
5. «

   Важное, значительное не может успокоить нас... Утешает всегда мелочь, пустяк...

   Важное, значительное не может успокоить нас... Утешает всегда мелочь, пустяк...

   — Роберт Локамп · книга
6. «

   У неё была голубая кровь, плоскостопие, вши, а также дар провидения.

   У неё была голубая кровь, плоскостопие, вши, а также дар провидения.

   — Готтфрид Ленц · книга
7. «

   — Скажи, Робби, — спросила Пат немного погодя, — что это за цветы, там, у ручья? — Анемоны, — ответил я, не посмотрев. — Ну, что ты говоришь, дорогой! Совсем это не анемоны. Анемоны гораздо меньше; кроме того, они цветут только весной. — Правильно, — сказал я. — Это кардамины. Она покачала головой. — Я знаю кардамины. У них совсем другой вид. — Тогда это цикута. — Что ты, Робби! Цикута белая, а не красная. — Тогда не знаю. До сих пор я обходился этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили.

   — Скажи, Робби, — спросила Пат немного погодя, — что это за цветы, там, у ручья? — Анемоны, — ответил я, не посмотрев. — Ну, что ты говоришь, дорогой! Совсем это не анемоны. Анемоны гораздо меньше; кроме того, они цветут только весной. — Правильно, — сказал я. — Это кардамины. Она покачала головой. — Я знаю кардамины. У них совсем другой вид. — Тогда это цикута. — Что ты, Робби! Цикута белая, а не красная. — Тогда не знаю. До сих пор я обходился этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили.

   — Роберт Локамп · книга
8. «

   Она уселась рядом со мной. Взгляд раскосых серо-зеленых глаз медленно скользил по мне. После такого взгляда говорить уже, собственно, нечего, — надо действовать.

   Она уселась рядом со мной. Взгляд раскосых серо-зеленых глаз медленно скользил по мне. После такого взгляда говорить уже, собственно, нечего, — надо действовать.

   — Роберт Локамп · книга
9. «

   — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

   — Покоряться? — спросил я. — Зачем же покоряться? Пользы от этого нет. В жизни мы платим за все двойной и тройной ценой. Зачем же еще покорность?

   — Роберт Локамп · книга
10. «

    — Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии? — Он архитектор. — Архитектор, — повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. — Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат? — Да, дорогой. — Ничего особенного, правда? — Совсем ничего, — убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. — Совсем ничего, абсолютно нечего. Мусор это — вот что! — И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше!.. — Она чудесна, твоя комната, — перебила меня Пат, — совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной! — А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но… — Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть! Она бросилась мне на шею: — Ах, глупый ты мой, как хорошо жить! — Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой!

    — Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии? — Он архитектор. — Архитектор, — повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. — Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат? — Да, дорогой. — Ничего особенного, правда? — Совсем ничего, — убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. — Совсем ничего, абсолютно нечего. Мусор это — вот что! — И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше!.. — Она чудесна, твоя комната, — перебила меня Пат, — совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной! — А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофер такси, но… — Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть! Она бросилась мне на шею: — Ах, глупый ты мой, как хорошо жить! — Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой!

    — Роберт Локамп · книга
11. «

    Он заранее скорбел о своих деньгах, — а эта скорбь самая подлинная из всех.

    Он заранее скорбел о своих деньгах, — а эта скорбь самая подлинная из всех.
12. «

    После войны он все время думал: какое это счастье — жить. И в сравнении с этим счастьем все казалось ему незначительным.

    После войны он все время думал: какое это счастье — жить. И в сравнении с этим счастьем все казалось ему незначительным.

    — Патриция Хольман · книга
13. «

    Обладание само по себе уже утрата. Никогда ничего нельзя удержать, никогда!

    Обладание само по себе уже утрата. Никогда ничего нельзя удержать, никогда!
14. «

    Жилось мне неплохо, я имел работу, был силен, вынослив и, как говорится, находился в добром здравии; но все же лучше было не раздумывать слишком много. Особенно наедине с собой. И по вечерам. Не то внезапно возникало прошлое и таращило мертвые глаза. Но для таких случаев существовала водка.

    Жилось мне неплохо, я имел работу, был силен, вынослив и, как говорится, находился в добром здравии; но все же лучше было не раздумывать слишком много. Особенно наедине с собой. И по вечерам. Не то внезапно возникало прошлое и таращило мертвые глаза. Но для таких случаев существовала водка.

    — Роберт Локамп · книга
15. «

    — Держи меня крепко, — прошептала она. — Мне нужно, чтобы кто-то держал меня крепко, иначе я упаду. Я боюсь. — Не похоже, что ты боишься. — Это я только притворяюсь, а на самом деле я часто боюсь.

    — Держи меня крепко, — прошептала она. — Мне нужно, чтобы кто-то держал меня крепко, иначе я упаду. Я боюсь. — Не похоже, что ты боишься. — Это я только притворяюсь, а на самом деле я часто боюсь.

    — Патриция Хольман · книга
16. «

    — Вы здесь? — Трудно было бы отрицать.

    — Вы здесь? — Трудно было бы отрицать.
17. «

    Если хочется жить, это значит, что есть что-то, что любишь.

    Если хочется жить, это значит, что есть что-то, что любишь.

    — Патриция Хольман · книга
18. «

    Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее.

    Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее.

    — Роберт Локамп · книга
19. «

    Самая тяжёлая болезнь мира — мышление! Она неизлечима.

    Самая тяжёлая болезнь мира — мышление! Она неизлечима.

    — Готтфрид Ленц · книга
20. «

    — Я просто ошалела. — Ну это уж преувеличение. Вы только пьяны... пьяны в дым.

    — Я просто ошалела. — Ну это уж преувеличение. Вы только пьяны... пьяны в дым.

    — Роберт Локамп · книга