51 цитата из книги «Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол» — читаем и делимся

Собрали 51 цитата из книги «Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   А все ж есть у женщины внутри что-то такое, от чего мужчина становится как слепой, когда любит. Ты этим чем-то и его ослепляешь, и сама слепнешь. А потом, в один прекрасный день, безо всякой причины, он вдруг видит тебя такой, какая ты есть на самом деле, и перестает быть слепым, и ты сама уже видишь себя такой, какой он теперь тебя видит, и теряешь своего мужчину, а вместе с ним и то, что было у тебя внутри.

   А все ж есть у женщины внутри что-то такое, от чего мужчина становится как слепой, когда любит. Ты этим чем-то и его ослепляешь, и сама слепнешь. А потом, в один прекрасный день, безо всякой причины, он вдруг видит тебя такой, какая ты есть на самом деле, и перестает быть слепым, и ты сама уже видишь себя такой, какой он теперь тебя видит, и теряешь своего мужчину, а вместе с ним и то, что было у тебя внутри.
2. «

   — Ты коммунист? — Нет, я антифашист. — С каких пор? — С тех пор как понял, что такое фашизм.

   — Ты коммунист? — Нет, я антифашист. — С каких пор? — С тех пор как понял, что такое фашизм.
3. «

   Хорошая жизнь библейскими мерками не измеряется.

   Хорошая жизнь библейскими мерками не измеряется.
4. «

   ... умей прожить целую жизнь за две ночи, которые тебе отпущены; вместить всё, что надо было бы иметь всегда, в тот короткий срок, когда ты можешь это иметь.

   ... умей прожить целую жизнь за две ночи, которые тебе отпущены; вместить всё, что надо было бы иметь всегда, в тот короткий срок, когда ты можешь это иметь.
5. «

   Раньше у нас была религия и прочие глупости. А теперь надо, чтобы у каждого был кто-нибудь, с кем можно поговорить по душам, потому что отвага отвагой, а одиночество свое всё-таки чувствуешь.

   Раньше у нас была религия и прочие глупости. А теперь надо, чтобы у каждого был кто-нибудь, с кем можно поговорить по душам, потому что отвага отвагой, а одиночество свое всё-таки чувствуешь.
6. «

   Понять — значит простить. Нет, это неверно. Прощение всегда преувеличивалось. Прощение — христианская идея, а Испания никогда не была христианской страной.

   Понять — значит простить. Нет, это неверно. Прощение всегда преувеличивалось. Прощение — христианская идея, а Испания никогда не была христианской страной.
7. «

   Всегда найдутся люди, которые скажут, что никакой любви не существует, потому что у них самих её никогда не было. Но я тебе скажу — существует, и у тебя она есть, и тебе повезло, даже если завтра предстоит умереть.

   Всегда найдутся люди, которые скажут, что никакой любви не существует, потому что у них самих её никогда не было. Но я тебе скажу — существует, и у тебя она есть, и тебе повезло, даже если завтра предстоит умереть.

   — Роберт Джордан · книга
8. «

   Тревога не лучше страха. От неё только трудней.

   Тревога не лучше страха. От неё только трудней.
9. «

   Никогда не потешайся над любовью. Просто есть люди, которым так никогда и не выпадет счастья узнать, что это такое. <...> всё равно, продлится ли это полтора дня или многие годы, останется самым главным, что только могло случиться в жизни человека. Всегда будут люди, которые утверждают, что этого нет, потому что им не пришлось испытать что-либо подобное.

   Никогда не потешайся над любовью. Просто есть люди, которым так никогда и не выпадет счастья узнать, что это такое. <...> всё равно, продлится ли это полтора дня или многие годы, останется самым главным, что только могло случиться в жизни человека. Всегда будут люди, которые утверждают, что этого нет, потому что им не пришлось испытать что-либо подобное.

   — Роберт Джордан · книга
10. «

    Когда человек мертв, ничто не свидетельствует ни о его национальности, ни о его политических убеждениях.

    Когда человек мертв, ничто не свидетельствует ни о его национальности, ни о его политических убеждениях.
11. «

    — Трудная ты женщина, — сказал он ей. — Нет, — сказала Пилар. — Но я такая простая, — не сразу поймёшь.

    — Трудная ты женщина, — сказал он ей. — Нет, — сказала Пилар. — Но я такая простая, — не сразу поймёшь.

    — Пилар · книга
12. «

    Подчиняться власти легче, чем воевать с ней.

    Подчиняться власти легче, чем воевать с ней.
13. «

    Пьяница — это гаже всего. Вор, когда он не ворует, — человек как человек. Мошенник не станет обманывать своих. Убийца придёт домой и вымоет руки. Но пьяница смердит и блюёт в собственной постели и сжигает себе всё нутро спиртом.

    Пьяница — это гаже всего. Вор, когда он не ворует, — человек как человек. Мошенник не станет обманывать своих. Убийца придёт домой и вымоет руки. Но пьяница смердит и блюёт в собственной постели и сжигает себе всё нутро спиртом.

    — Пилар · книга
14. «

    Некрасиво плачет, весь дергается. Мужчины всегда так, точно у них какой-то зверь сидит внутри и трясет их.

    Некрасиво плачет, весь дергается. Мужчины всегда так, точно у них какой-то зверь сидит внутри и трясет их.

    — Пилар · книга
15. «

    Пока один из нас жив, до тех пор мы живы оба.

    Пока один из нас жив, до тех пор мы живы оба.

    — Роберто Джордан · книга
16. «

    В этой войне много бестолочи... В этой войне деваться некуда от глупости.

    В этой войне много бестолочи... В этой войне деваться некуда от глупости.

    — Агустин · книга
17. «

    Они лежали рядом, и всё, что было защищено, теперь осталось без защиты. Где раньше была шершавая ткань, всё стало гладко чудесной гладкостью, и круглилось, и льнуло, и вздрагивало, и вытягивалось, длинное и лёгкое, тёплое и прохладное, прохладное снаружи и тёплое внутри, и крепко прижималось, и замирало, и томило болью, и дарило радость, жалобное, молодое и любящее, и теперь уже всё было тёплое и гладкое и полное щемящей, острой, жалобной тоски, такой тоски...

    Они лежали рядом, и всё, что было защищено, теперь осталось без защиты. Где раньше была шершавая ткань, всё стало гладко чудесной гладкостью, и круглилось, и льнуло, и вздрагивало, и вытягивалось, длинное и лёгкое, тёплое и прохладное, прохладное снаружи и тёплое внутри, и крепко прижималось, и замирало, и томило болью, и дарило радость, жалобное, молодое и любящее, и теперь уже всё было тёплое и гладкое и полное щемящей, острой, жалобной тоски, такой тоски...
18. «

    Есть только сейчас, и если твое сейчас равняется всего-навсего двум дням, значит, твоя жизнь и все, что в ней есть, будет этому соразмерно. Именно так проживают жизнь за два дня. И если ты перестанешь жаловаться и просить то, чего никогда не будет, ты проживешь эту жизнь хорошо. Хорошая жизнь библейскими мерками не измеряется.

    Есть только сейчас, и если твое сейчас равняется всего-навсего двум дням, значит, твоя жизнь и все, что в ней есть, будет этому соразмерно. Именно так проживают жизнь за два дня. И если ты перестанешь жаловаться и просить то, чего никогда не будет, ты проживешь эту жизнь хорошо. Хорошая жизнь библейскими мерками не измеряется.

    — Роберт Джордан · книга
19. «

    Но пока что в жизни ты можешь рассчитывать только на сегодня и завтра, сегодня и завтра, и так будет и дальше (надеюсь), и поэтому используй то время, которое у тебя есть, и будь благодарен.

    Но пока что в жизни ты можешь рассчитывать только на сегодня и завтра, сегодня и завтра, и так будет и дальше (надеюсь), и поэтому используй то время, которое у тебя есть, и будь благодарен.

    — Роберт Джордан · книга
20. «

    Потом был запах примятого вереска, и колкие изломы у неё под головой, и яркие солнечные блики на её сомкнутых веках, и казалось, он на всю жизнь запомнит изгиб её шеи, когда она лежала, запрокинув голову в вереск, и её чуть-чуть шевелившиеся губы, и дрожание ресниц на веках, плотно сомкнутых, чтобы не видеть солнца и ничего не видеть, и мир для неё тогда был красный, оранжевый, золотисто-жёлтый от солнца, проникавшего сквозь сомкнутые веки, и такого же цвета было всё — полнота, обладание, радость, — всё такого же цвета, всё в той же яркой слепоте. А для него был путь во мраке, который вёл никуда, и только никуда, и опять никуда, и ещё, и ещё, и снова никуда, локти вдавлены в землю, и опять никуда, и беспредельно, безвыходно, вечно никуда, и уже больше нет сил, и снова никуда, и нестерпимо, и ещё, и ещё, и ещё, и снова никуда, и вдруг, в неожиданном, в жгучем, в последнем весь мрак разлетелся, и время застыло, и только они двое существовали в неподвижном, остановившимся времён, и земля под ними качнулась и поплыла.

    Потом был запах примятого вереска, и колкие изломы у неё под головой, и яркие солнечные блики на её сомкнутых веках, и казалось, он на всю жизнь запомнит изгиб её шеи, когда она лежала, запрокинув голову в вереск, и её чуть-чуть шевелившиеся губы, и дрожание ресниц на веках, плотно сомкнутых, чтобы не видеть солнца и ничего не видеть, и мир для неё тогда был красный, оранжевый, золотисто-жёлтый от солнца, проникавшего сквозь сомкнутые веки, и такого же цвета было всё — полнота, обладание, радость, — всё такого же цвета, всё в той же яркой слепоте. А для него был путь во мраке, который вёл никуда, и только никуда, и опять никуда, и ещё, и ещё, и снова никуда, локти вдавлены в землю, и опять никуда, и беспредельно, безвыходно, вечно никуда, и уже больше нет сил, и снова никуда, и нестерпимо, и ещё, и ещё, и ещё, и снова никуда, и вдруг, в неожиданном, в жгучем, в последнем весь мрак разлетелся, и время застыло, и только они двое существовали в неподвижном, остановившимся времён, и земля под ними качнулась и поплыла.