Федот Евграфович Васков

Хенде хох! Лягай! Лягай! Лягай! Аллес! Аллес! В угол! В угол! Хенде хох! Хенде хох! Ну что, взяли? Взяли, да? Пять девчат… пять девочек было всего! Всего пятеро! И не прошли вы! Никуда не прошли! Сдохнете здесь, все сдохнете. Лично каждого убью. Лично. А там пусть судят меня. Пусть судят.

— Глубоко там? — Местами по... в общем... по это самое... вам по пояс будет.

— После споём с тобой, Лизавета. Вот выполним боевое задание и споём. — Честное слово? — Ну сказал ведь... — Ну глядите, товарищ старшина, обещали.

Васков: — Ты чего стучишь? Я, понимаешь, тебе не дролюшка, и нечего мне кусочки подкладывать. Наворачивай, как бойцу положено! Гурвич: — Я наворачиваю. Васков: — Вижу. Худющая, как весенний грач! Ноги не держат. Гурвич: — У меня конституция такая. Васков: — Конституция… Вон, у Бричкиной — такая же конституция, как у нас у всех, а всё при всём! Есть на что приятно поглядеть. [Бричкина, потупившись, краснеет]

А врага понимать надо. Война ведь — это не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает.

А в голос всё-таки не читай: вечером воздух сырой тут, плотный, а зори здесь тихие… и потому слышно аж на пять вёрст.

Взял топор (эх, лопатки не захватил на случай такой!), ушел в камни место для могилки искать. Поискал, потыркался — скалы одни, не подступишься. Правда, яму нашел. Нарубил веток, устелил дно, вернулся. — Отличница была, — сказала Осянина. — Круглая отличница — и в школе, и в университете. — Да, — покивал старшина. — Стихи читала. А про себя подумал: не это главное. А главное, что могла Соня детишек нарожать, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом...

О живых думать надо — на войне только этот закон.

Эх, бабы, бабы! Мужику война — это как зайцу курево, а уж вам-то…

— Кому читаешь-то? Кому, спрашиваю, читаешь? — Никому. Себе. — А чего же в голос? — Так ведь стихи.

— Болит? — Здесь вот у меня болит. Положил ведь я вас, всех пятерых положил. А за что? За десяток фрицев? — Ну зачем так? Всё же понятно... война. — Пока война — понятно. А потом, когда мир будет? Будет понятно? Что ответить, когда спросят: что же это вы, мужики, мам наших от пуль сберечь не могли? — Не надо, мы Родину защищали, её. Не мучь себя.

Кирьянова: — Знаете, товарищ старшина, есть вопросы, на которые женщина отвечать не обязана. Васков: — Нету. Нету здесь женщин! Есть бойцы и есть командиры. Война идёт, и покуда она не кончится — все в среднем роде ходить будем. Кирьянова: — То-то у вас постелька до сих пор распахнута, товарищ старшина среднего рода…

Что ж ты наделала, девонька… Что ж ты наделала…

А что до трусости, так её не было. Трусость, девчата, только во втором бою видно. А это растерянность. Просто от неопытности.

— Ну что вы в самом деле! У меня мама — медицинский работник... — Нету мамы. Война есть, немцы есть, я есть, старшина Васков. А мамы нету. Мамы у тех будут, кто войну переживет. Ясно говорю?

— Голова у меня... побежала!.. — Завтра догонишь.