Главное — это четко понимать свои возможности. Чтоб заворачивая сюжет, потом не оказалось, что сам не знаешь куда идти дальше и как выбраться. Эти как круги ада у Данте: сколько можешь создать и вынести кругов и при этом не потеряться и найти выход?
Каждый из нас в какой-то момент показывает свою суть. Когда опадают лепестки, которыми мы укрываемся при виде нового лица, мы остаемся сами собой. Такие, какие есть.
Почтальон — какая неприметная работа! Кто его помнит? Да никто. Самое удивительное, что для людей очень важно место работы. Паталогически важно. Одни и те же слова, сказанные бизнесменом и почтальоном, воспринимаются по-разному. Когда говорит первый, его внимательно слушают и запоминают, восхищаются словами, но стоит то же самое сказать почтальону, как на него снисходительно смотрят. Обесценивание каких-либо рабочих ячеек и возвеличивание других — очень напоминает эксперимент с блохами, когда их помещают в банку и закрывают крышкой. Эти насекомые прыгают вверх-вниз, пытаясь вырваться из плена. Вверх-вниз. Верх-вниз. Спустя некоторое время банку открывают, но… но блохи продолжают прыгать ровно до крышки, которой уже и нет. Может, поэтому многие и привирают, пытаясь таким способом добиться того, чтобы другие не держали над ними крышку низко? Но это никогда не поможет. Никогда. Все дело в личном отношении к самому себе и способностью бесстрастно смотреть на себя, на свои возможности. И, что очень значимо, способностью самому регулировать такую «крышку» над головой. Будет расположена низко — разобьешь затылок, каждый день ударяясь о крышку, а потом просто не выдержишь и сойдешь с ума или покончишь жизнь самоубийством. Слишком высоко задерешь планку – и вымотаешься, пытаясь добиться невозможного, плюс станут недоуменно смотреть, видя жалкие потуги прыгнуть выше головы. Саморегулирование — вот в чем сила каждого из нас. Именно благодаря этому многие вырываются «со дна» и, заставляя всех восхищаться, пробиваются «к верхам».
Я сохранял невозмутимость, а внутри прыгал как маленькая девчонка, которой подарили мотоцикл. Потому что барби — это скучно, а мотоциклы — для настоящих суровых маленьких девочек.
Ты считаешь, что если выбираешь какую-то работу, то обязан взять на себя и все шаблоны, которые за нею тянуться? По принципу, если художник, то печальный? Если писатель, то алкоголик? Если актриса, то обязательно прошла через постель режиссера? Я против такого. Всегда был против того, чтобы навешивали ярлыки. Например, как многие говорят, что мужчины скоты и бабники, а женщины стервы. И подобное уравнивание всех. Любить мужских особей, как и женских, всех без разбора — глупо, но не любить — еще глупее. То, что ниже пояса, никак не влияет на то, что в голове. Независимо от того, кто перед тобой — мужчина или женщина, — этот некто может тебя обмануть, предать и обидеть, а может отогреть, взбодрить и подарить любовь. Поэтому не обобщай, а просто оценивай каждого индивидуально, без приставок «Все мужчины…» или «все женщины…». Точно так же и с профессией. Да, есть художники печальные, есть веселые. Для хорошего художника его настроение играет малую часть, потому что он должен уметь передавать то, на что смотрит, так, как если бы это «что-то» само себя рекламировало. Художник становится бесстрастным, он как линза, как сетчатка глаза, принимающая свет и воспроизводящая картинку. В момент написания портрета или картины ты абстрагируешься от всего. Есть только твоя муза или пейзаж, смотря что пишешь, а еще есть твое чувство, который возродил у тебя в душе этот человек или предмет. Увиденное и делает твое настроение. Если же происходит наоборот, то этот диссонанс улавливается на интуитивном уровне. Смотришь, техника идеальна, цвета подобраны хорошо, но не то. Что-то не то.
В школе я думал, что одиночество — просто гипертрофированная гордость. И на очередной вопрос из вежливости о том, как я провёл выходные, праздники или день рождения, я отвечал: «В гордом одиночестве». Сейчас я понял, что нет никакой гордости в одиночестве. Это болезнь, у кого-то врождённая, у кого-то приобретённая. Заразиться ей проще, чем кажется. Она как наркотик, сначала кажется приятной мелочью, потом вы её можете ненавидеть, но вы к ней так привыкли, что вас не просто вырваться из этих зарослей. Зародыши одиночества поселяются в нас, прорастая с новой ссорой, укореняясь с чьим-то уходом, расцветая с чьей-то смертью. Её можно пропалывать встречами с друзьями, срезать под корень новой любовью, но она всё равно настигнет вас, вырастет снова, напоминая о всех печалях. Некоторые считают, что нашли лекарство от неё, погружаясь в атмосферу клубов или книг. Но единственным возможным лекарством является смерть. Правда, работает оно или нет, сказать нельзя — мёртвые не особо разговорчивы.
Когда что-то идёт не так — а подобное происходит постоянно, — ты просто подстраиваешься под обстоятельства. Это как настраивать резкость оптического прицела — ты ничего не чувствуешь, только крутишь диоптрийное кольцо, подбирая подходящий под твой глаз вариант.
Журналисты — это не полиция, которая выжмет из тебя последние соки в погоне за правдой. Журналисты — это единственная порода людей, которые способны сожрать тебя живьем, а потом выплюнуть сенсацию в виде белоснежных косточек.
Ты серьезно думаешь, что я пойду куда-то с женщиной, которая только что угрожала мужчине по телефону сексуальной расправой и сама такой яркий и открытый любитель содомии? Если ты так думаешь, то ты права как никто другой. Как я могу упустить такую возможность?
Поход в морг казался ей немного пугающим. Нет, дело не в том, что она там не была. Была. Много раз. Но все это было учебное, словно пособие живое. Точнее мертвое. Все эти тела в морге, точнее доминирующее большинство, — пособие по тому, как умирать не стоит. Это своего рода маленькое продолжение истории каждого человека, который его, увы, уже увидеть не сможет. Они учат нас одной простой истине: сколько не барахтайся, окажешься все рано в холодильнике, с биркой на большом пальце ноги — с биркой прямо как на подарке. Разве это не интересное сравнение? Бледный хладный подарок для патологоанатома или, в еще более интересном случае, для полицейских. Вот только представьте: вас пристрелили/прирезали/утопили/сожгли/другое — нужное подчеркнуть. Вам это буквально ничего не стоило, зато какая замечательная головная боль свалилась на головы полицейских… Просто загляденье… Для вас, но не для них. Для вечно одиноких, боящихся забвения людей это вообще идеальный вариант — остаться висяком в каком-либо расследовании, тогда вас точно не забудут. Или может просто кинут стопочкой бумаг в один из ящиков… И все… В любом случае предварительно обещать ничего не стоит. Ведь смерть дама капризная — любит неожиданно стучаться в твою дверь. И вот теперь живи с мыслью, что скоро напротив нее может оказаться именно твоя дверца, и поверь, она ее откроет, сколько бы ты ее не заколачивал…
Дыхание остановилось. Сердце начало биться через раз. Перед глазами появилась красная пелена. Необычная, но все равно уютная квартира мамы моментально превратила в пещеру, в которой ощущалось присутствие дракона. Злой хохот отца прокатился в моем сознании. Сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на пол. Банк… грабители… «Кстати, — вспомнил я свои слова, сказанные не так давно маме, — завтра сходи в банк, я послал тебе деньги, плюс небольшой подарок». Я УБИЛ СВОЮ МАМУ! Можно миллион раз говорить, что я не виноват и не мог знать, что произойдет это событие. Но это не изменит того факта, что именно я сделал все возможное, чтобы Лилиен оказалась в банке. Это я, отправив деньги и настояв, чтобы она как можно скорее получила их, крутанул мир матери. Я, словно игрок в рулетку, сделал ставку, но выпали другие числа. Другого цвета. Снова я стал причиной неприятностей мамы. Никто-нибудь, а опять я. Вечная-проблема-Дэймон! «Как я тебя ненавижу, выродок! — вспомнились мне ядовитые слова Джузеппе. — Если бы ты подох… мне бы не пришлось тащить этот груз по жизни!» Может быть, отец был прав? Раньше я винил Джузеппе, но сейчас его уже нет среди живых, а проблемы у мамы периодически появляются. Из-за меня… Можно утверждать, что от проблем никто не застрахован, но почему-то именно я, тогда еще маленькая клетка, ухватился за матку, борясь за свою жизнь, тем самым потянув за собой ужасную цепную реакцию… Некоторые неприятности имею тело. Лицо. Имя.
Что бы не происходило в нашей жизни, мы вынуждены на пепелище и руинах отстраивать новую жизнь. Цепляясь за глупые надежды, веря, что когда-нибудь доберёмся до вечно белой полосы — мы старательно возводим, сами того не зная, песчаный замок возле самой кромки океана. Рано или поздно будет прилив и его смоет, но мы стараемся не думать об этом, наслаждаясь минутным спокойствием. Но ведь у нас и есть только «сейчас», поэтому минутное затишье — и есть наша сейчасная жизнь.