Она может лишь приглядывать за ним, может заботиться. Не образумить. Не спасти. И в этом, пожалуй, ее несовершенство. В этом ее скол, трещина, откровенная пробоина.
Мертв. Слово-то какое странное. Заседает в мыслях, не пропускает другие и мешает сплошному потоку образов, мельтешащих туда-сюда в голове, перемешивающихся и ускользающих, едва-едва появившись.
Смертные не умирают пачками, а вознесенными дарами их боги не упиваются, не пожирают оленину с кровью. Вместо этого они упиваются друг другом; всему цена – гибель в самом конце.
Дионис приводит Аридну на Олимп, не ставит ее себе за спину, как Зевс. Не усаживает ее у своих ног. Он держит ее за руку, как равную; сам все чаще к ногам ее падает. То ли от вина, то ли от того, что намного сильнее вина. От того, чему он не может сопротивляться, чему и не хочет сопротивляться совершенно.
Она учится не смотреть, а уходить; чтобы наутро карать, не отнимая жизней. Превращать в мух, натравливать диких зверей, умерщвлять детей во чреве. Делать все то, что и капли ее боли не покажет.
Дита сама себе дурнушкой кажется, когда смотрит на Психею; у них красота совершенно разная, но Психея манит к себе, притягивает, как намагниченную, и не отпускает мысли, поселяясь там настолько плотно, будто ей в этих мыслях всегда было место.
Афина почти верит, если бы не слышала, как смертные в течении нескольких тысяч лет повторяют те же слова, клянутся в вечном мире, а потом бьют в спину по прошествии пары минут. Ей бы хотелось верить, но мудрости хватает не делать этого. Равно как и не говорить о том, что она не верит.
Она видит ее лишь спустя столетия. И если ее малыш все так же мал и беззащитен, несмотря на все те десятки и десятки кровавых ритуалов, то девчонка огрызается и ощетинивается подобно взрослой суке. Геката смотрит внимательно; и видит, что весь Олимп – свора. Маленькие подслеповатые щенки, которых трое братьев взяли в жены, стали взрослыми матерыми суками, которые могут душить не одних лишь кроликов.