Холодное струится пламя Пылает немо звездопад А ночь исходит соловьями А соловьи в ночи звенят <...> Мани́т нас бог и дьявол дразнит Мы миром мазаны одним Страшнее не придумать казни Чем та какой себя казним И в будний день и в светлый праздник
Через три дня рано утром к нему явился гонец и возвестил, что ночью бог покинул свой гроб, он оказался пуст; Пилат тотчас поскакал туда и долго глядел в глубь пещеры. Да, она была пуста, и рядом лежали обломки тяжелого камня, которым завалили вход. Пилат медленно повернулся. А за спиной у него стоял раб, и теперь он увидел лицо господина. Как будто бескрайний ландшафт царства мертвых разостлался перед рабом — таково было это лицо, бледное в свете занимающегося дня, со смеженными веками, а когда глаза господина открылись, взгляд их был холоден и безучастен.
Нет священнее ничего совокупления. <...> Бог устроил леса. Почему? Бог устроил стада. Почему? Бог устроил «вместе». О, наш священный, дорогой Бог. И мы будем Тебе молиться. И мы будем Тебе строить храмы. И мы будем Тебе танцевать. Ты будешь не «начальник» наш. А ты будешь друг нам. Как сказал Христос ученикам в прощальной беседе: «Я уже друг ныне вам». Не надо бояться Бога. О, не надо. Бояться — оскорбить Бога. О, не надо. Он среди нас...
Никогда прежде Джахану не приходило в голову, что Создатель – величайший зодчий. И все люди на свете, какую бы веру они ни исповедовали: христиане, мусульмане, иудеи, зороастрийцы, – живут под одним невидимым куполом. Тот, кто наделен прозорливостью, способен узреть в Мироздании гениальный архитектурный замысел.
Когда он впервые смог выйти, на улице сгустились сумерки. В небе висела дугообразная луна. Такой её Арлан еще не видел (а может быть, просто не замечал): бледно-жёлтая, с неправильными контурами. Тысячи лет назад ею любовались предки-кочевники, и, вероятно, будут любоваться оседлые потомки — люди появляются, исчезают, сменяются целые эпохи, а она такая же первозданная, словно её только что нарисовал своей неумелой рукой ребёнок. Арлан подумал, что, возможно, Бог и есть ребёнок, ибо только дитя способно творить с таким трепетом и искренностью.
Почто, душа моя! уныла, Почто меня ты возмутила? На Бога уповай: он вознесет твой рог, Хвалы моей услышит пенье; Зане единый взор его — мое спасенье: Он мой защитник, он мой Бог.
— Клеопатра, — немного погодя сказал Тревор. — При чем тут Клеопатра? — Она любовалась этим самым закатом. Ну не круто? Все когда-либо жившие на Земле смотрели на одно и то же солнце. — Он махнул рукой в сторону города, хотя, насколько хватало глаз, кроме нас с Тревором, никого не было. — Вот все и решили, что на небе бог. — Кто решил? — Люди.