Ценители бессодержательного искусства часто вызывают у меня смех. Этакие жеманные псевдо маргиналы. Они корчат из себя не пойми кого и якобы увлекаются разного рода неординарщиной, давая понять, что классическое искусство для них больше не имеет смысла, и они находят себя в чем-то непонятном, безыдейном. Но это лишь видимость, попытка обрести собственный стиль. Они едят ту же еду, смеются над теми же шутками, носят ту же одежду, разговаривают об одном и том же, НЕ думают о том же, о чем НЕ думают другие. В общем, валяются в том же свинарнике, что и все. И, осмелюсь предположить, что в самой здоровой луже.
Мир, который мы сконструировали у себя в голове — в корне отличается от реального мироздания. Но что нам еще остается делать? Отвратительное Эго общества перестало нуждаться в поиске и познании истины. Оно лишь выдумывает новое, абсолютно бредовое, слепляя одну религию с другой, вырыгивая новые нормы поведения, за счет которых цепи рабства лишь крепнут, однако, единое вульгарное восприятие нашептывает, будто свобода настолько близка, что нужно лишь протянуть руку и дотронуться. А тот, кто в одиночку отправляется путешествовать в поиске чистой, святой правды, в итоге, теряет дорогу, падает на мосту между истиной и измышлениями, и стонет, валясь с остальными. Теми, кто уже отстонал свое. Теперь они просто лежат, изредка, мыча.
Агрессию испытывают лишь трусливые люди, не уверенные в своих силах, пытающиеся доказать всем обратное: как мопс, лающий на волкодава. Обретая силу, пропадет боязнь показать свою слабость.
Общество, на самом деле, радуется, когда какая-то часть мира умирает или деградирует, полагая, что это совершенно другой, изолированный объект, вне его собственной концепции. Мы не помогаем друг другу, а лишь наоборот уничтожаем.
Слишком рано разочаровался в жизни. Все предельно легко: то, чего не желаешь — получишь, и то, о чем мечтаешь — не увидишь. Ненужность. Она словно плед, который невозможно скинуть с себя. Любовь — неосязаема. Не ты первый, не ты последний. Я словно хожу по магазину с вещами, которые уже кто-то носил. Примеряю, затем снимаю и кладу на новое место. И я такой же. Наверное, я носок.
Кто лучше или хуже? Я изрыгаю, меня тошнит. Порой хочется поджечь все и сгореть самому вместе со всем. Но разве затем мы пришли в этот мир? Разрушать? Не думаю. Многие воображают из себя творцов, считают, что вносят в мир нечто полезное, сами не замечая, что губят его своими мерзкими изобретениями. И полет человека на луну — отнюдь не шаг вперед — скорее скачок назад.
Молчание — великое ничто. Большой нуль, обруч на талии — если не умеешь его крутить, он быстро сползает вниз, и ты снова начинаешь болтать. Молчание — это спорт для души. Только не всем оно к лицу. Глупец, не раскрывающий рот, выглядит еще глупее, чем если бы разговаривал. Ум замечается во взгляде, движениях, поставленной речи, воспитанности и только в последнюю очередь, в умении промолчать там, где нужно.
Все они говорят одинаково: «нет предела совершенству», всерьез, воображая, что совершенствуются. Потому что так сказал тренер в тренажерном зале или подруга, родители, актер, телеведущий, да кто угодно. Это фантазия их души, сканирующая жизнь горизонтально, пуская свои лучи только вокруг себя, отрицая невидимое. Этим самым они лимитируют дух, чье предназначение заключается в контакте с другим измерением, сканировании жизни вертикально, затрагивая невидимое, астральное.
Правда — одна. Я убежден. И лишь у дьявола может быть много постулатов, но он действует аккуратно, передвигаясь на цыпочках. Он не способен выдумать что-нибудь свое, поэтому когда-то давно, грохнувшись с небес, он взял Божественную правду, исказил ее, раскрутил на пальце, заплевал гноем и рассыпал по всему миру. Скверные зерна ереси попали в конкретных людей, и тут же разрослись в них, увлекши за собой миллионы других. Теперь эти кучи сумасшедших рабов Сатаны вещают о мире, любви, дружбе, но каждый по-разному. Они указывают пальцами на свои пути, обещая спасение то там, то сям, но все эти стези, в итоге, соединяются и конечная станция — озеро огненное. Сегодня, добро выглядит очень странно, оно деформировалось, преобразилось и за ним, чаще всего, стоит зло. Однако люди слепы и не хотят прозревать, им нет дела до вечности, они живут минутами, мечтая о следующих минутах.
Дед Мороз — это в лучшем случае твой отец, вырядившийся в дурацкий костюм, в худшем — воспитательница детского сада, у которой отклеилась борода. Деньги — это штуки, ради которых ты учишь и делаешь то, что тебе не нравится, возможно даже, ненавидишь. Игрушки ломаются, любовь проходит, люди умирают, и в конце — умираешь ты. Что будет после смерти — придумай сам.
Сколько раз даже не намекая на интимность, я доводил девушек до такого состояния, что они готовы были отдать мне все, что только у них имелось. Но чаще все же было иначе: я вскармливал свою похоть и поглядывал в сторону мусорного ведра.
С детства одиночество постепенно обволакивало меня, подобно жидкости. Я задыхался, но теперь отрастил жабры и с легкостью могу дышать, играючи исследуя все глубины и высоты этого бесконечного океана.
Любовь к одиночеству — благость. Она дана не всем. Заблудшие овцы редко выживают. Их предназначение — следовать за козлами, а тех — за пастухами. Можно сколько угодно воображать из себя пустынного волка, скалиться или пытаться выть на луну — ничего не выйдет, если ты обыкновенная овца, шествующая на заклание.
Я всегда до мозга костей ненавидел обучение. С первого класса. Казалось, что вещи, которые нам преподают — хлам, предназначенный для того, чтобы в будущем сделать из нас рабов системы, бездумно служащих на благо страны. А самое гадкое то, что большинство это понимает и добровольно на все подписывается, то ли выбора не имея, то ли храбрости, не знаю. Другая часть: те, кто не понимает этого — у них слабоумие, и им нужна помощь.
Я никого никогда не любил и, признаваясь кому-то в чувствах, просто бессознательно выдумывал это. Когда ты молод, говорить много и часто — легко, ты не задумываешься о последствиях. Но, вырастая, все чаще учишься молчать, понимая, что слишком часто лгал, льстил и давал обещания, заранее зная, что нарушишь их. А говорить правду порой еще хуже. Она заставляет людей нервничать, седеть и плакать.