13 цитат «холокост» для статуса

13 цитат про «холокост»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   С посветлевшим лицом показав на дома, между которыми мы как раз громыхали, он поинтересовался: что я чувствую сейчас, вернувшись домой и увидев город, из которого пришлось уехать? «Ненависть», – ответил я. Он умолк, но вскоре высказал замечание, что, к сожалению, может понять мои чувства. Вообще-то, по его мнению, «в данной ситуации» и у ненависти есть своё место, своя роль, «даже своя польза»; и добавил: он прекрасно знает, кого именно я ненавижу. «Всех», – сказал я.

   С посветлевшим лицом показав на дома, между которыми мы как раз громыхали, он поинтересовался: что я чувствую сейчас, вернувшись домой и увидев город, из которого пришлось уехать? «Ненависть», – ответил я. Он умолк, но вскоре высказал замечание, что, к сожалению, может понять мои чувства. Вообще-то, по его мнению, «в данной ситуации» и у ненависти есть своё место, своя роль, «даже своя польза»; и добавил: он прекрасно знает, кого именно я ненавижу. «Всех», – сказал я.

   — Имре Кертес · книга
2. «

   На следующий день я шёл на Моджейовску и увидел их… они висели там всю неделю. У Коэна была галантерея. Его знал весь Сосновец. Часто он давал мне ткань без талонов. Я торговал с Фефером. Милый молодой человек… сионист. Он только женился. Его жена бегала по улице с криками. Я боялся выходить из дома несколько дней… не хотел проходить там, где они висели. Кто-нибудь из них мог говорить обо мне немцам, чтобы спасти себя. Ах-х. Даже сейчас я о них думаю и хочу плакать… Смотри… Даже из мёртвого глаза текут слёзы!

   На следующий день я шёл на Моджейовску и увидел их… они висели там всю неделю. У Коэна была галантерея. Его знал весь Сосновец. Часто он давал мне ткань без талонов. Я торговал с Фефером. Милый молодой человек… сионист. Он только женился. Его жена бегала по улице с криками. Я боялся выходить из дома несколько дней… не хотел проходить там, где они висели. Кто-нибудь из них мог говорить обо мне немцам, чтобы спасти себя. Ах-х. Даже сейчас я о них думаю и хочу плакать… Смотри… Даже из мёртвого глаза текут слёзы!

   — Владек
3. «

   Да и кем еще мог чувствовать себя фон Захер, если не представителем народа, который больше всего любит бередить собственные раны, копаться в своих могилах, постоянно подсчитывая жертвы разнообразных режимов, и получать удовольствие от того, что количество этих жертв со временем не только не уменьшается, а непременно растет, и что их Холокосту далеко до нашего Голодомора. Редко какому народу повезло с врагами так, как нам. Наши враги всем известны. Наши враги сильны. Мы гордимся ими. Мы их воспеваем. Даже в нашем гимне не обошлось без упоминания о врагах. Которые, между прочим, против всех законов природы должны сгинуть сами, как роса на Солнце. Мы можем пальцем о палец не ударять, наблюдая за их гибелью.

   Да и кем еще мог чувствовать себя фон Захер, если не представителем народа, который больше всего любит бередить собственные раны, копаться в своих могилах, постоянно подсчитывая жертвы разнообразных режимов, и получать удовольствие от того, что количество этих жертв со временем не только не уменьшается, а непременно растет, и что их Холокосту далеко до нашего Голодомора. Редко какому народу повезло с врагами так, как нам. Наши враги всем известны. Наши враги сильны. Мы гордимся ими. Мы их воспеваем. Даже в нашем гимне не обошлось без упоминания о врагах. Которые, между прочим, против всех законов природы должны сгинуть сами, как роса на Солнце. Мы можем пальцем о палец не ударять, наблюдая за их гибелью.

   — Юрий Винничук
4. «

   Французский публицист де Мерон писал: «Это бесстыдная эксплуатация памяти погибших в Освенциме, Дахау есть не что иное как нравственное мошенничество. Выходит, что жертвы нацистского варварства были мучениками не только при жизни. Насилие совершается над памятью о них. Из их трупов нацисты делали мыло, сионисты извлекают из них алиби».

   Французский публицист де Мерон писал: «Это бесстыдная эксплуатация памяти погибших в Освенциме, Дахау есть не что иное как нравственное мошенничество. Выходит, что жертвы нацистского варварства были мучениками не только при жизни. Насилие совершается над памятью о них. Из их трупов нацисты делали мыло, сионисты извлекают из них алиби».

   — Тайное и явное (Цели и деяния сионистов) · фильм
5. «

   Хотя прошло уж много лет с тех пор, как пепел извергали трубы Моих сестёр и братьев, гибнущих в аду нацистских лагерей. Но не забыты будут никогда деяния преступные эсэсовских зверей, И будут прокляты бессрочно во веки веков немецкие фашисты-душегубы!

   Хотя прошло уж много лет с тех пор, как пепел извергали трубы Моих сестёр и братьев, гибнущих в аду нацистских лагерей. Но не забыты будут никогда деяния преступные эсэсовских зверей, И будут прокляты бессрочно во веки веков немецкие фашисты-душегубы!
6. «

   По свидетельству коменданта Треблинки Франца Штангла, «это был дантов ад. Запах стоял невыносимый. Повсюду сотни, нет, тысячи разлагающихся, гниющих трупов. Вокруг лагеря были палатки и горели костры, и группы украинских охранников и девиц-проституток, как я выяснил позднее, собравшихся здесь со всей округи, слонялись пьяными, пели и танцевали под музыку».

   По свидетельству коменданта Треблинки Франца Штангла, «это был дантов ад. Запах стоял невыносимый. Повсюду сотни, нет, тысячи разлагающихся, гниющих трупов. Вокруг лагеря были палатки и горели костры, и группы украинских охранников и девиц-проституток, как я выяснил позднее, собравшихся здесь со всей округи, слонялись пьяными, пели и танцевали под музыку».

   — Дэвид Моррелл · книга
7. «

   Антося Выжиковская (глубоко верующая крестьянка из-под Едвабне, которая три года укрывала на своем дворе семерых евреев) разъясняла журналистке Анне Биконт, что священнику в Польше она бы в этом никогда не призналась и что её дочь правильно поступила, выбросив в мусор медаль «Праведника Мира», которой Антосю наградили в Израиле — ведь её и так некому было показать. Добрые люди, прятавшие евреев, которые даже после войны всё время боятся, как бы об этом кто-нибудь случайно не узнал.

   Антося Выжиковская (глубоко верующая крестьянка из-под Едвабне, которая три года укрывала на своем дворе семерых евреев) разъясняла журналистке Анне Биконт, что священнику в Польше она бы в этом никогда не призналась и что её дочь правильно поступила, выбросив в мусор медаль «Праведника Мира», которой Антосю наградили в Израиле — ведь её и так некому было показать. Добрые люди, прятавшие евреев, которые даже после войны всё время боятся, как бы об этом кто-нибудь случайно не узнал.

   — Ян Томаш Гросс · книга
8. «

   Когда всё было готово и конвейер заработал быстро и без сбоев, Эйхман «пригласил» проинспектировать его еврейских функционеров из Берлина. Они были поражены: «Это напоминало хлебозавод вроде тех, где мельница соединена с пекарней. В здание входит еврей, у которого есть хоть какая-то собственность — фабрика, магазин или счёт в банке, он движется по зданию от конторки к конторке, от кабинета к кабинету и выходит из здания без денег, без прав, но зато с паспортом, при вручении которого ему говорят: «Вы обязаны покинуть страну в течение двух недель. В противном случае вы будете отправлены в концлагерь».

   Когда всё было готово и конвейер заработал быстро и без сбоев, Эйхман «пригласил» проинспектировать его еврейских функционеров из Берлина. Они были поражены: «Это напоминало хлебозавод вроде тех, где мельница соединена с пекарней. В здание входит еврей, у которого есть хоть какая-то собственность — фабрика, магазин или счёт в банке, он движется по зданию от конторки к конторке, от кабинета к кабинету и выходит из здания без денег, без прав, но зато с паспортом, при вручении которого ему говорят: «Вы обязаны покинуть страну в течение двух недель. В противном случае вы будете отправлены в концлагерь».

   — Ханна Арендт · книга
9. «

   Всю ночь я слышал выстрелы. Тот, кто уставал, кто уже не мог идти, того расстреливали. Чем больше мы шли, тем больше я слышал выстрелов… <…> Кто-то подпрыгивал, поворачивался раз 25 или 30, а потом затихал. «Хм, – сказал я, – может, они там собаку убили». В моём детстве у соседа пёс взбесился и начал бросаться на людей. Сосед вышел с ружьём и пристрелил его. Пёс переворачивался снова и снова, бил лапами, а потом затих. И теперь я подумал: «Как удивительно, что человек ведёт себя, как пёс моего соседа».

   Всю ночь я слышал выстрелы. Тот, кто уставал, кто уже не мог идти, того расстреливали. Чем больше мы шли, тем больше я слышал выстрелов… <…> Кто-то подпрыгивал, поворачивался раз 25 или 30, а потом затихал. «Хм, – сказал я, – может, они там собаку убили». В моём детстве у соседа пёс взбесился и начал бросаться на людей. Сосед вышел с ружьём и пристрелил его. Пёс переворачивался снова и снова, бил лапами, а потом затих. И теперь я подумал: «Как удивительно, что человек ведёт себя, как пёс моего соседа».

   — Владек
10. «

    Утром нас выгнали идти дальше, Бог знает куда… Через город мы проходили. Там было пусто, никаких жителей. Издалека мы видели поезд. Это был такой поезд, как для лошадей и коров. Всех запихивали, пока больше не осталось места. Мы стояли один за другим, как спички, как селёдка. Я протолкнулся в угол, чтобы не раздавили… Сверху я увидел пару крюков, чтобы привязывать, наверное, животных. У меня ещё остался плед, что мне выдали. Я забрался к кому-то на плечи и привязал его к крюкам. Это спасло меня. Из нашего вагона из 200 человек добралось, может, 25. Итак, поезд ехал мы не знали куда. А потом он остановился. Дни и ночи ничего. Ни еды, ни воды – только крики внутри. Понимаешь, люди умирали, теряли сознание… Падать не было места… и если кто падал, на него вставали. Он бил их по ногам ножом, но в итоге обычно всё равно умирал. Если кому надо было мочиться или освободить кишечник, он делал это, где стоял. Если у него была ещё еда, он ел. Я в основном ел снег с крыши. У кого-то ещё чудом остался сахар, но он обжигал. <…> Поезд стоял так, без движения, не знаю сколько, может, неделю… Потом однажды они открыли… Если у мёртвых оставались хлеб и обувь, мы их забирали. … Им они были уже не нужны. Другие поезда стояли неделями, их никогда не открывали, и там внутри все были мёртвые… Нас снова закрыли. Мы были счастливы, что появилось место, где стоять. У дверей мы сваливали новых мертвецов. Каждый день немцы открывали: «Сколько умерло?» И мы выбрасывали их. Скоро у нас было место даже сидеть. Потом поезд снова начал ехать и ехать… Внутри мы всё больше умирали, и кто-то сходил с ума. Потом снова он остановился. Они открыли, чтобы мы выбросили мертвецов… Мы не верили тому, что видели! Там был Красный крест!... Да! И девушки раздавали еду — немного кофе и кусок хлеба. Мы не помнили даже, как выглядит хлеб. Мы были очень счастливы. Потом нас снова загнали в поезд умирать, и путешествие продолжилось… На полпути мы узнали, что едем в Дахау. Со всех лагерей в Европе они теперь снова собирали нас в Германии. Было начало февраля 1945-го. Еды совсем не было и столько народу…

    Утром нас выгнали идти дальше, Бог знает куда… Через город мы проходили. Там было пусто, никаких жителей. Издалека мы видели поезд. Это был такой поезд, как для лошадей и коров. Всех запихивали, пока больше не осталось места. Мы стояли один за другим, как спички, как селёдка. Я протолкнулся в угол, чтобы не раздавили… Сверху я увидел пару крюков, чтобы привязывать, наверное, животных. У меня ещё остался плед, что мне выдали. Я забрался к кому-то на плечи и привязал его к крюкам. Это спасло меня. Из нашего вагона из 200 человек добралось, может, 25. Итак, поезд ехал мы не знали куда. А потом он остановился. Дни и ночи ничего. Ни еды, ни воды – только крики внутри. Понимаешь, люди умирали, теряли сознание… Падать не было места… и если кто падал, на него вставали. Он бил их по ногам ножом, но в итоге обычно всё равно умирал. Если кому надо было мочиться или освободить кишечник, он делал это, где стоял. Если у него была ещё еда, он ел. Я в основном ел снег с крыши. У кого-то ещё чудом остался сахар, но он обжигал. <…> Поезд стоял так, без движения, не знаю сколько, может, неделю… Потом однажды они открыли… Если у мёртвых оставались хлеб и обувь, мы их забирали. … Им они были уже не нужны. Другие поезда стояли неделями, их никогда не открывали, и там внутри все были мёртвые… Нас снова закрыли. Мы были счастливы, что появилось место, где стоять. У дверей мы сваливали новых мертвецов. Каждый день немцы открывали: «Сколько умерло?» И мы выбрасывали их. Скоро у нас было место даже сидеть. Потом поезд снова начал ехать и ехать… Внутри мы всё больше умирали, и кто-то сходил с ума. Потом снова он остановился. Они открыли, чтобы мы выбросили мертвецов… Мы не верили тому, что видели! Там был Красный крест!... Да! И девушки раздавали еду — немного кофе и кусок хлеба. Мы не помнили даже, как выглядит хлеб. Мы были очень счастливы. Потом нас снова загнали в поезд умирать, и путешествие продолжилось… На полпути мы узнали, что едем в Дахау. Со всех лагерей в Европе они теперь снова собирали нас в Германии. Было начало февраля 1945-го. Еды совсем не было и столько народу…
11. «

    Одного еврея умертвили две тысячи лет назад в Иерусалиме и весь нееврейский мир никак не может об этом забыть. Разве мы (евреи) не имеем права, не обязаны хранить память шести миллионов убитых?

    Одного еврея умертвили две тысячи лет назад в Иерусалиме и весь нееврейский мир никак не может об этом забыть. Разве мы (евреи) не имеем права, не обязаны хранить память шести миллионов убитых?

    — Иосиф Телушкин · книга
12. «

    ...бывший узник Бухенвальда Давид Руссе описал то, что, как мы теперь знаем, происходило во всех концлагерях: «Триумф СС требовал, чтобы истерзанная жертва дозволяла отвести себя к виселице, не выказывая никакого протеста, чтобы жертва отреклась от себя, забыла о себе, чтобы она утратила свою личность. И делалось это не просто так, не из чистого садизма, эсэсовцам было нужно, чтобы жертва признала свое поражение. Эсэсовцы понимали, что система, которая способна уничтожить жертву ещё до того, как она взойдёт на эшафот... является лучшей из всех возможных систем, призванной держать в рабстве целый народ. В рабстве. В подчинении. И нет страшнее зрелища, чем эта процессия человеческих существ, покорно, словно марионетки, бредущих к смерти» (LesJours de notre mart, 1947).

    ...бывший узник Бухенвальда Давид Руссе описал то, что, как мы теперь знаем, происходило во всех концлагерях: «Триумф СС требовал, чтобы истерзанная жертва дозволяла отвести себя к виселице, не выказывая никакого протеста, чтобы жертва отреклась от себя, забыла о себе, чтобы она утратила свою личность. И делалось это не просто так, не из чистого садизма, эсэсовцам было нужно, чтобы жертва признала свое поражение. Эсэсовцы понимали, что система, которая способна уничтожить жертву ещё до того, как она взойдёт на эшафот... является лучшей из всех возможных систем, призванной держать в рабстве целый народ. В рабстве. В подчинении. И нет страшнее зрелища, чем эта процессия человеческих существ, покорно, словно марионетки, бредущих к смерти» (LesJours de notre mart, 1947).

    — Ханна Арендт · книга
13. «

    Когда не было газовых камер, мы расстреливали по средам и пятницам. Дети пытались прятаться в эти дни. Теперь печи крематория работают днем и ночью, и дети больше не прячутся.

    Когда не было газовых камер, мы расстреливали по средам и пятницам. Дети пытались прятаться в эти дни. Теперь печи крематория работают днем и ночью, и дети больше не прячутся.

    — комендант детского концлагеря · фильм