35 цитат про «Красивые цитаты на тему «писатели»» от великих людей

Тема «Красивые цитаты на тему «писатели»» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 35 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   Ты пишешь для них, ты каждый день выворачиваешь наизнанку душу, ты смотришь в разбросанные тетрадные листы воспаленными глазами и складываешь тонкие нити нервов в слова. Каждую ночь ты воешь от боли, а каждое утро садишься взъерошенной птицей на подоконник и выбиваешь искры из низкого неба, ловишь пальцами эти колючие жала небес, обжигая руки, чтобы замуровать их в бумажную упаковку текста, заставляя его матово светиться изнутри.

   Ты пишешь для них, ты каждый день выворачиваешь наизнанку душу, ты смотришь в разбросанные тетрадные листы воспаленными глазами и складываешь тонкие нити нервов в слова. Каждую ночь ты воешь от боли, а каждое утро садишься взъерошенной птицей на подоконник и выбиваешь искры из низкого неба, ловишь пальцами эти колючие жала небес, обжигая руки, чтобы замуровать их в бумажную упаковку текста, заставляя его матово светиться изнутри.

   — Аль Квотион · книга
2. «

   И писательством я ничего не достигаю. Все, чего мне хочется, — увековечить любопытное состояние ума.

   И писательством я ничего не достигаю. Все, чего мне хочется, — увековечить любопытное состояние ума.

   — Вирджиния Вулф · книга
3. «

   Да, слава пришла, но вместе с ней и тишина. Я больше не видел истории, не слышал своих персонажей. Слова-солдаты, которые раньше беспрекословно слушались своего генерала, отказывались становиться в строй и подчиняться мне. Я осознал, что не способен связать и двух слов.

   Да, слава пришла, но вместе с ней и тишина. Я больше не видел истории, не слышал своих персонажей. Слова-солдаты, которые раньше беспрекословно слушались своего генерала, отказывались становиться в строй и подчиняться мне. Я осознал, что не способен связать и двух слов.

   — Аристарх Ромашин · книга
4. «

   На мой взгляд, в мире было два писателя, которые никак не вмещаются в рамки национальной культуры. Это Шекспир и Толстой. Шекспир — англичанин, Толстой — русский. Это так, но не точно. Шекспир — сын человечества. Толстой — сын человечества, и сразу всё становится на свои места. Как айсберги в океан, эти имена плюхаются в океан человечества, как в свою естественную среду обитания. Конечно, всякий большой писатель принадлежит человечеству, но тут дьявольская разница. Рисовали человечество многие, но человечество позировало только этим двум художникам.

   На мой взгляд, в мире было два писателя, которые никак не вмещаются в рамки национальной культуры. Это Шекспир и Толстой. Шекспир — англичанин, Толстой — русский. Это так, но не точно. Шекспир — сын человечества. Толстой — сын человечества, и сразу всё становится на свои места. Как айсберги в океан, эти имена плюхаются в океан человечества, как в свою естественную среду обитания. Конечно, всякий большой писатель принадлежит человечеству, но тут дьявольская разница. Рисовали человечество многие, но человечество позировало только этим двум художникам.

   — Фазиль Искандер · книга
5. «

   Писательство — прямое видение непревзойдённой красоты обыденного. Это и есть повседневность, а повседневность есть здравый рассудок.

   Писательство — прямое видение непревзойдённой красоты обыденного. Это и есть повседневность, а повседневность есть здравый рассудок.

   — Джулия Кэмерон · книга
6. «

   Я пишу, чтобы примириться с вещами, которые мне неподвластны. Я пишу, чтобы придать красок миру, часто оказывающимся либо чёрным, либо белым. Я пишу ради открытий. Я пишу, чтобы срывать покровы. Я пишу, чтобы взглянуть в лицо своим демонам. Я пишу, чтобы начать диалог. Я пишу, чтобы представить себе мир иначе, и возможно, тогда он изменится.

   Я пишу, чтобы примириться с вещами, которые мне неподвластны. Я пишу, чтобы придать красок миру, часто оказывающимся либо чёрным, либо белым. Я пишу ради открытий. Я пишу, чтобы срывать покровы. Я пишу, чтобы взглянуть в лицо своим демонам. Я пишу, чтобы начать диалог. Я пишу, чтобы представить себе мир иначе, и возможно, тогда он изменится.

   — Терри Темпест Уильямс
7. «

   Читая, его, ты узнáешь само­го себя.

   Читая, его, ты узнáешь само­го себя.

   — Марк Туллий Цицерон · книга
8. «

   Мои книги стоят как проезд в автобусе. Наверно, потому что книга — это всегда билет в один из миров неба.

   Мои книги стоят как проезд в автобусе. Наверно, потому что книга — это всегда билет в один из миров неба.

   — Надежда Жаглей
9. «

   Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.

   Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.

   — Ричард Флэнаган · книга
10. «

    Писать романы — это как встречаться с писателями прошлых веков. Они задают вопросы, я отвечаю.

    Писать романы — это как встречаться с писателями прошлых веков. Они задают вопросы, я отвечаю.

    — Чхон Мёнгван · книга
11. «

    Мне кажется, между медициной и литературой есть что-то общее — в частности, интерес к человеку и его недугам. Писатель исцеляет души. Когда мне говорят «ваша книга помогла мне в трудную минуту», это лучший для меня комплимент.

    Мне кажется, между медициной и литературой есть что-то общее — в частности, интерес к человеку и его недугам. Писатель исцеляет души. Когда мне говорят «ваша книга помогла мне в трудную минуту», это лучший для меня комплимент.

    — Эрик-Эмманюэль Шмитт
12. «

    Писатель – уникальный архивариус, страж времени, странный персонаж, – в его котомке фасоны одежды, марки машин, блеск жестяной крыши сарая, смятая салфетка с мимолетным адресом, едва подсохшая слеза на скуле хохочущей девушки, лепнина балтийских облаков… И когда из всего этого барахлишка вдруг оживет и зашевелится кусочек времени, отрезок эпохи… вот уж ликование, вот радость!

    Писатель – уникальный архивариус, страж времени, странный персонаж, – в его котомке фасоны одежды, марки машин, блеск жестяной крыши сарая, смятая салфетка с мимолетным адресом, едва подсохшая слеза на скуле хохочущей девушки, лепнина балтийских облаков… И когда из всего этого барахлишка вдруг оживет и зашевелится кусочек времени, отрезок эпохи… вот уж ликование, вот радость!

    — Дина Рубина · книга
13. «

    Большинство считает, что быть писателем – профессия одиночек, что мы проводим все наши дни в воображаемом мире... Сражаемся, любим, умираем. Но мы делаем это не в одиночестве... Потому что все хорошее в наших произведениях идет от правды. А правда в том, что я здесь благодаря окружающим меня людям.

    Большинство считает, что быть писателем – профессия одиночек, что мы проводим все наши дни в воображаемом мире... Сражаемся, любим, умираем. Но мы делаем это не в одиночестве... Потому что все хорошее в наших произведениях идет от правды. А правда в том, что я здесь благодаря окружающим меня людям.

    — Ричард «Рик» Касл · сериал
14. «

    Я съел яйца, выпил сок, а гренок оставил на потом. Взял со стола ручку и начал писать, по моим расчетам, в последний раз. Мне оставалась одна последняя миля. Зелёная миля.

    Я съел яйца, выпил сок, а гренок оставил на потом. Взял со стола ручку и начал писать, по моим расчетам, в последний раз. Мне оставалась одна последняя миля. Зелёная миля.

    — Стивен Кинг · книга
15. «

    — Вы тут работаете? — спросила Рина, хотя это было абсолютно очевидно. — Ну да. — А флешка? Вы сохраняете на флешку? — Зачем? — Ну, жесткий диск может полететь. Пропадет все. — Да нет, — ответил Воинов рассеянно и, перевернув клавиатуру, подул, вытряхивая крошки. — Когда-то сохранял, трясся, суетился, а теперь нет. Писатель должен быть готов писать вилами по воде или пальцем по песку. Если хотя бы на миг усомнишься, что это не так, то все — смерть. Радость творчества — это когда пишешь вилами по воде и не боишься, что это исчезнет...

    — Вы тут работаете? — спросила Рина, хотя это было абсолютно очевидно. — Ну да. — А флешка? Вы сохраняете на флешку? — Зачем? — Ну, жесткий диск может полететь. Пропадет все. — Да нет, — ответил Воинов рассеянно и, перевернув клавиатуру, подул, вытряхивая крошки. — Когда-то сохранял, трясся, суетился, а теперь нет. Писатель должен быть готов писать вилами по воде или пальцем по песку. Если хотя бы на миг усомнишься, что это не так, то все — смерть. Радость творчества — это когда пишешь вилами по воде и не боишься, что это исчезнет...

    — Дмитрий Емец · книга
16. «

    Перо — это только сейсмографический грифель сердца. Им можно регистрировать землетрясения, но не предсказывать их.

    Перо — это только сейсмографический грифель сердца. Им можно регистрировать землетрясения, но не предсказывать их.

    — Франц Кафка
17. «

    Кто угодно, водя пером по бумаге, способен порождать другие миры. Они будут так же реальны, как и мы сами, ибо все мы — просто разноцветные клочки, догорающие в ночном небе.

    Кто угодно, водя пером по бумаге, способен порождать другие миры. Они будут так же реальны, как и мы сами, ибо все мы — просто разноцветные клочки, догорающие в ночном небе.

    — Виктор Пелевин · книга
18. «

    Толстой удивляет, Достоевский трогает. Каждое произведение Толстого есть здание. Что бы ни писал или даже ни начинал он писать («отрывки», «начала») — он строит. Везде молот, отвес, мера, план, «задуманное и решенное». Уже от начала всякое его произведение есть, в сущности, до конца построенное. И во всём этом нет стрелы (в сущности, нет сердца). Достоевский — всадник в пустыне, с одним колчаном стрел. И капает кровь, куда попадает его стрела. Достоевский дорог человеку. Вот «дорогого»-то ничего нет в Толстом. Вечно «убеждает», ну и пусть за ним следуют «убеждённые». Из «убеждений» вообще ничего не выходит, кроме стоп бумаги и собирающих эту бумагу, библиотеки, магазина, газетного спора и, в полном случае, металлического памятника. А Достоевский живёт в нас. Его музыка никогда не умрёт.

    Толстой удивляет, Достоевский трогает. Каждое произведение Толстого есть здание. Что бы ни писал или даже ни начинал он писать («отрывки», «начала») — он строит. Везде молот, отвес, мера, план, «задуманное и решенное». Уже от начала всякое его произведение есть, в сущности, до конца построенное. И во всём этом нет стрелы (в сущности, нет сердца). Достоевский — всадник в пустыне, с одним колчаном стрел. И капает кровь, куда попадает его стрела. Достоевский дорог человеку. Вот «дорогого»-то ничего нет в Толстом. Вечно «убеждает», ну и пусть за ним следуют «убеждённые». Из «убеждений» вообще ничего не выходит, кроме стоп бумаги и собирающих эту бумагу, библиотеки, магазина, газетного спора и, в полном случае, металлического памятника. А Достоевский живёт в нас. Его музыка никогда не умрёт.

    — Василий Розанов · книга
19. «

    Бродяжничество — основа творческого пути любого автора. Нам нельзя сидеть на месте. Художники — это корабли; в нас живет дух моря, а во время странствий нас неустанно тянет обратно домой.

    Бродяжничество — основа творческого пути любого автора. Нам нельзя сидеть на месте. Художники — это корабли; в нас живет дух моря, а во время странствий нас неустанно тянет обратно домой.

    — Евгения Кос · книга
20. «

    Не скоро, лет через пятьдесят, но придет гениальный и именно русский писатель, который вберет в себя все тяготы и всю мерзость этой жизни и выбросит их нам в виде простых, тонких и бессмертно-жгучих образов. И все мы скажем: «Да ведь это всё мы сами видели и знали, но мы и предположить не могли, что это так ужасно!» В этого грядущего художника я верю всем сердцем.

    Не скоро, лет через пятьдесят, но придет гениальный и именно русский писатель, который вберет в себя все тяготы и всю мерзость этой жизни и выбросит их нам в виде простых, тонких и бессмертно-жгучих образов. И все мы скажем: «Да ведь это всё мы сами видели и знали, но мы и предположить не могли, что это так ужасно!» В этого грядущего художника я верю всем сердцем.

    — Александр Куприн · книга