97 фраз про «тюрьма» с глубоким смыслом

Собрали 97 цитат на тему «тюрьма» — от классиков литературы до современных мыслителей.

1. «

   — Когда я сидел в тюрьме, мы проносили вещи у себя в заднице. — У меня в заднице шоколадный пудинг, будешь? — Нет, второй раз на этот прикол я не куплюсь.

   — Когда я сидел в тюрьме, мы проносили вещи у себя в заднице. — У меня в заднице шоколадный пудинг, будешь? — Нет, второй раз на этот прикол я не куплюсь.

   — Эрик Картман (Eric Cartman) · мультфильм
2. «

   У женщины не взяли передачу. Зарыв лицо в истерзанный платок, Она стоит и на морозе плачет. И треплет сильный ветер тот платок. Здесь холодно, придушенно и странно. Диапазон от «Отче Наш» до «…твою мать!». И слышит холодеющая Анна: «Вы – сможете всё это описать?» А женщина стоит, и на морозе Застыли слёзы струйками тепла. Уж и во сне никто её не спросит: «Ну, расскажи – что в мире? Где была?» Она стоит и приглушённо плачет, И кто-то начинает голосить… У женщины не взяли передачу, Что значит: больше незачем носить...

   У женщины не взяли передачу. Зарыв лицо в истерзанный платок, Она стоит и на морозе плачет. И треплет сильный ветер тот платок. Здесь холодно, придушенно и странно. Диапазон от «Отче Наш» до «…твою мать!». И слышит холодеющая Анна: «Вы – сможете всё это описать?» А женщина стоит, и на морозе Застыли слёзы струйками тепла. Уж и во сне никто её не спросит: «Ну, расскажи – что в мире? Где была?» Она стоит и приглушённо плачет, И кто-то начинает голосить… У женщины не взяли передачу, Что значит: больше незачем носить...
3. «

   Или вот говорят о ком-то уехавшем с Архипелага: — Дали три, отсидел пять, выпустили досрочно.

   Или вот говорят о ком-то уехавшем с Архипелага: — Дали три, отсидел пять, выпустили досрочно.

   — Александр Солженицын · книга
4. «

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   «Каторжная» литература существует несколько веков. Даже в молодой российской словесности эта тема представлена грандиозными образцами. Начиная с «Мертвого дома» и кончая «ГУЛАГом». Плюс – Чехов, Шаламов, Синявский Наряду с «каторжной» имеется «полицейская» литература. Которая также богата значительными фигурами. От Честертона до Агаты Кристи. Это – разные литературы. Вернее – противоположные. С противоположными нравственными ориентирами. Таким образом, есть два нравственных прейскуранта. Две шкалы идейных представлений. По одной – каторжник является фигурой страдающей, трагической, заслуживающей жалости и восхищения. Охранник – соответственно – монстр, злодей, воплощение жестокости и насилия. По второй – каторжник является чудовищем, исчадием ада. А полицейский, следовательно, – героем, моралистом, яркой творческой личностью. Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба. То есть я склонялся к первой, более гуманной шкале. Более характерной для воспитавшей меня русской литературы. И, разумеется, более убедительной. (Все же Сименон – не Достоевский.) Через неделю с этими фантазиями было покончено. Первая шкала оказалась совершенно фальшивой. Вторая – тем более. Я, вслед за Гербертом Маркузе (которого, естественно, не читал), обнаружил третий путь. Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролерами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации. По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на одном, приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни. Претерпевали одни и те же лишения. Мы даже выглядели одинаково. Нас стригли под машинку. Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами. Наши сапоги распространяли запах конюшни. А лагерные робы издали казались неотличимыми от заношенных солдатских бушлатов. Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

   — Сергей Довлатов · книга
5. «

   Тюрьма — хорошее место для того, чтобы научиться прислушиваться как к своему интеллекту, так и к физиологии. Я научилась по-настоящему внимательно читать. Тюрьма — это как монастырь, место аскетических практик.

   Тюрьма — хорошее место для того, чтобы научиться прислушиваться как к своему интеллекту, так и к физиологии. Я научилась по-настоящему внимательно читать. Тюрьма — это как монастырь, место аскетических практик.

   — Надежда Толоконникова
6. «

   — Я принесла распорядок дня. Приклейте. — А поверка где? — Какая поверка? — Вечерняя, у нас в лагере всегда была. Сразу видно, кто сбежал. — Слушайте не плохая идея, да!

   — Я принесла распорядок дня. Приклейте. — А поверка где? — Какая поверка? — Вечерняя, у нас в лагере всегда была. Сразу видно, кто сбежал. — Слушайте не плохая идея, да!

   — Виктор Сумароков · фильм
7. «

   Некто начертал на дверях тюрьмы: «Вот дом печали, где люди похоронены заживо. Здесь испытывается истинная дружба и познается мера ненависти врагов».

   Некто начертал на дверях тюрьмы: «Вот дом печали, где люди похоронены заживо. Здесь испытывается истинная дружба и познается мера ненависти врагов».

   — Абу-ль-Фарадж ибн Гарун (Григорий Бар-Эбрей) · книга
8. «

   — Я тебя видел, ты часть команды ТР. Может, ты и меня подхватишь? Братану надо срубить чуть-чуть капусты, немного зелени, понимаешь, о чем я? — Они платят 19 центов в час. — 19 центов? Это же рабство, йоу! — Это тюрьма, йоу.

   — Я тебя видел, ты часть команды ТР. Может, ты и меня подхватишь? Братану надо срубить чуть-чуть капусты, немного зелени, понимаешь, о чем я? — Они платят 19 центов в час. — 19 центов? Это же рабство, йоу! — Это тюрьма, йоу.

   — Майкл Скофилд · сериал
9. «

   Каждый заселяет свою темницу тем, чем может: старики — безвозвратно ушедшим прошлым, молодые — будущим, которого им не суждено увидеть.

   Каждый заселяет свою темницу тем, чем может: старики — безвозвратно ушедшим прошлым, молодые — будущим, которого им не суждено увидеть.

   — Морис Дрюон · книга
10. «

    — Почему Вы в тюрьме? Предыдущих судимостей нет, пострадавших тоже. — У меня был плохой адвокат.

    — Почему Вы в тюрьме? Предыдущих судимостей нет, пострадавших тоже. — У меня был плохой адвокат.

    — Доктор Грегори Хаус · сериал
11. «

    Господа демократы, поспешите воскреснуть, Выходите на суд одураченных масс: Пусть ответят за все Чернышевский и Герцен, И мечтатель Белинский, и мудрец Карла Маркс; Пусть ответят и те, что пришли вслед за вами Вышибать из народа и радость, и грусть, И свободных славян обратили рабами, И в тюрьму превратили Великую Русь!

    Господа демократы, поспешите воскреснуть, Выходите на суд одураченных масс: Пусть ответят за все Чернышевский и Герцен, И мечтатель Белинский, и мудрец Карла Маркс; Пусть ответят и те, что пришли вслед за вами Вышибать из народа и радость, и грусть, И свободных славян обратили рабами, И в тюрьму превратили Великую Русь!
12. «

    Они, осужденные, десятками лет сидят без лечения, без необходимых им лекарств и операций. При тусклом глумливом свете лампочки в 30 ватт на 10-местную камеру.

    Они, осужденные, десятками лет сидят без лечения, без необходимых им лекарств и операций. При тусклом глумливом свете лампочки в 30 ватт на 10-местную камеру.

    — Надежда Толоконникова
13. «

    Что общего между театром и тюрьмой? Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

    Что общего между театром и тюрьмой? Никогда не знаешь, с кем будешь сидеть.

    — Михаил Владимирович Генин
14. «

    Тюрьмы – это храмы, где дьяволы учат молиться. Захлопывая дверь чьей-то камеры, мы поворачиваем в ране нож судьбы, потому что при этом мы запираем человека наедине с его ненавистью.

    Тюрьмы – это храмы, где дьяволы учат молиться. Захлопывая дверь чьей-то камеры, мы поворачиваем в ране нож судьбы, потому что при этом мы запираем человека наедине с его ненавистью.

    — Грегори Дэвид Робертс · книга
15. «

    Мы здесь все невиновны, ты разве не знаешь?

    Мы здесь все невиновны, ты разве не знаешь?

    — Эллис Бойд «Рэд» Реддинг · фильм
16. «

    Заключение убивает в человеке двух неразлучных демонов: суетливость и невнимательность.

    Заключение убивает в человеке двух неразлучных демонов: суетливость и невнимательность.

    — Дэн Симмонс · книга
17. «

    Наша исправительная система только называется исправительной. А на самом деле она никого — я убежден — НИКОГО не исправила.

    Наша исправительная система только называется исправительной. А на самом деле она никого — я убежден — НИКОГО не исправила.

    — Стас Карпов · сериал
18. «

    Тюрьма выгодно отличается от могилы тем, что ее двери когда-нибудь откроются.

    Тюрьма выгодно отличается от могилы тем, что ее двери когда-нибудь откроются.

    — Аль Капоне
19. «

    — Мне устроят служебную проверку, подставят, подкинут вкусный гашиш в служебный сейф и всё — закроют. Закроют, как пить дать сразу же. А потом там дальше знаете, что будет? А там я хозяин своей жопе до первой душевой, меня продырявят в первый же день сразу же. Просто, потому что я красивый, сука. Я очень-очень-очень красивый. Кристина, понимаете это или нет? — Вы не красивый, не волнуйтесь. — Ой, не утешайте меня, Кристина, прошу вас, умоляю. Я же прекрасно знаю, что я просто петушиный Ален Делон. Меня же там свеженького, розовенького, как только привезут зюсь и пурупупуп и пропеллер.

    — Мне устроят служебную проверку, подставят, подкинут вкусный гашиш в служебный сейф и всё — закроют. Закроют, как пить дать сразу же. А потом там дальше знаете, что будет? А там я хозяин своей жопе до первой душевой, меня продырявят в первый же день сразу же. Просто, потому что я красивый, сука. Я очень-очень-очень красивый. Кристина, понимаете это или нет? — Вы не красивый, не волнуйтесь. — Ой, не утешайте меня, Кристина, прошу вас, умоляю. Я же прекрасно знаю, что я просто петушиный Ален Делон. Меня же там свеженького, розовенького, как только привезут зюсь и пурупупуп и пропеллер.

    — Подполковник Яковлев · сериал
20. «

    Когда небо обросло, наконец, решетками, мир стал привычен, ограничен и предсказуем.

    Когда небо обросло, наконец, решетками, мир стал привычен, ограничен и предсказуем.

    — Евгений Ничипурук · книга