88 цитат Елены Генриховны Гуро, проверенных временем

Елена Генриховна Гуро — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 88 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Не сумела просто веселиться: Слишком долго была одна. Стало больно, больно некстати... Милые платьица, недоступные... Пришлось отвернуться и заплакать. А старушки оказались недобрые: И неловко, — пришлось совсем уйти.

   Не сумела просто веселиться: Слишком долго была одна. Стало больно, больно некстати... Милые платьица, недоступные... Пришлось отвернуться и заплакать. А старушки оказались недобрые: И неловко, — пришлось совсем уйти.
2. «

   — Эдуард Иваныч! Управляющий не шел. Немца искали в усадьбе батраки. Лидочка бежала на новый балкон И мама звала: «Где ж он?» Уж вечереет, надо поспеть Овчарню, постройки осмотреть. «Да где ж он пропал?!» Мамин хвостик стружки зацеплял. Лидочка с Машей, столкнувшись в дверях, Смеялись над мамой — страх! А в косом луче огневились стружки И куст ольхи. Вечерело, лягушки квакали вдали, вдали. — Эдуард Иваныч! Немчура не шел. Весенний цветочек цвел.

   — Эдуард Иваныч! Управляющий не шел. Немца искали в усадьбе батраки. Лидочка бежала на новый балкон И мама звала: «Где ж он?» Уж вечереет, надо поспеть Овчарню, постройки осмотреть. «Да где ж он пропал?!» Мамин хвостик стружки зацеплял. Лидочка с Машей, столкнувшись в дверях, Смеялись над мамой — страх! А в косом луче огневились стружки И куст ольхи. Вечерело, лягушки квакали вдали, вдали. — Эдуард Иваныч! Немчура не шел. Весенний цветочек цвел.
3. «

   Пригласили! Наконец-то пригласили. Липы зонтами, — дачка... Оправляла ситцевую юбочку.

   Пригласили! Наконец-то пригласили. Липы зонтами, — дачка... Оправляла ситцевую юбочку.
4. «

   И тогда, как собачонка побитая, трусливо дрожа, Поплелась за тусклым прохожим. Была голодна.

   И тогда, как собачонка побитая, трусливо дрожа, Поплелась за тусклым прохожим. Была голодна.
5. «

   Но чрез ночь приди в запутанных улицах Со звездой горящей в груди... Ты забудь постыдные муки! Мы все тебя ждем в ночи!

   Но чрез ночь приди в запутанных улицах Со звездой горящей в груди... Ты забудь постыдные муки! Мы все тебя ждем в ночи!
6. «

   Над крышами месяц пустой бродил, Одиноки казались трубы... Грациозно месяцу дуралей Протягивал губы. Видели как-то месяц в колпаке, И, ах, как мы смеялись! «Бубенцы, бубенцы на дураке!»

   Над крышами месяц пустой бродил, Одиноки казались трубы... Грациозно месяцу дуралей Протягивал губы. Видели как-то месяц в колпаке, И, ах, как мы смеялись! «Бубенцы, бубенцы на дураке!»
7. «

   Сосульки повисли на крышах, как ледяные кудрявые гривы.

   Сосульки повисли на крышах, как ледяные кудрявые гривы.
8. «

   Нарисованы желтые быки. Закоптелые, пропыленные.

   Нарисованы желтые быки. Закоптелые, пропыленные.
9. «

   Удивленные своей чистотой и четкостью, остановились ветви.

   Удивленные своей чистотой и четкостью, остановились ветви.
10. «

    Было утро, из-за каменных стен гаммы каплями падали в дождливый туман. Тяжелые, петербургские, темнели растения с улицы за пыльным стеклом. Думай о звездах, думай! И не бойся безумья лучистых ламп, мечтай о лихорадке глаз и мозга, о нервных пальцах музыканта перед концертом; верь в одинокие окошки, освещенные над городом ночью, в их призванье... В бденья, встревоженные электрической искрой! Думай о возможности близкой явленья, о лихорадке сцены.

    Было утро, из-за каменных стен гаммы каплями падали в дождливый туман. Тяжелые, петербургские, темнели растения с улицы за пыльным стеклом. Думай о звездах, думай! И не бойся безумья лучистых ламп, мечтай о лихорадке глаз и мозга, о нервных пальцах музыканта перед концертом; верь в одинокие окошки, освещенные над городом ночью, в их призванье... В бденья, встревоженные электрической искрой! Думай о возможности близкой явленья, о лихорадке сцены.
11. «

    Город большой, — толку-учий!

    Город большой, — толку-учий!
12. «

    Раз я сидел один в пустой комнате, шептал мрачно маятник. Был я стянут мрачными мыслями, словно удавленник. Была уродлива комната чьей-то близкой разлукой, в разладе вещи, и на софе книги с пылью и скукой. Беспощадный свет лампы лысел по стенам, сторожила сомкнутая дверь. Сторожил беспощадный завтрашний день: «Не уйдешь теперь!..» И я вдруг подумал: если перевернуть, вверх ножками стулья и диваны, кувырнуть часы?..

    Раз я сидел один в пустой комнате, шептал мрачно маятник. Был я стянут мрачными мыслями, словно удавленник. Была уродлива комната чьей-то близкой разлукой, в разладе вещи, и на софе книги с пылью и скукой. Беспощадный свет лампы лысел по стенам, сторожила сомкнутая дверь. Сторожил беспощадный завтрашний день: «Не уйдешь теперь!..» И я вдруг подумал: если перевернуть, вверх ножками стулья и диваны, кувырнуть часы?..
13. «

    Сев на чистый пенек, Он на флейте пел. От смолы уберечься сумел. — Я принес тебе душу, о, дикий край, О, дикий край. Еще последний цветочек цвел. И сочной была трава, А смола натекала на нежный ком земли. Вечерело. Лягушки квакали Из лужи вблизи. Еще весенний цветочек цвел.

    Сев на чистый пенек, Он на флейте пел. От смолы уберечься сумел. — Я принес тебе душу, о, дикий край, О, дикий край. Еще последний цветочек цвел. И сочной была трава, А смола натекала на нежный ком земли. Вечерело. Лягушки квакали Из лужи вблизи. Еще весенний цветочек цвел.
14. «

    Земля дышала ивами в близкое небо; под застенчивый шум капель оттаивала она. Было, что над ней возвысились, может быть и обидели ее, - а она верила в чудеса. Верила в свое высокое окошко: маленькое небо меж темных ветвей, никогда не обманула, — ни в чем не виновна, и вот она спит и дышит... и тепло.

    Земля дышала ивами в близкое небо; под застенчивый шум капель оттаивала она. Было, что над ней возвысились, может быть и обидели ее, - а она верила в чудеса. Верила в свое высокое окошко: маленькое небо меж темных ветвей, никогда не обманула, — ни в чем не виновна, и вот она спит и дышит... и тепло.
15. «

    Вянут настурции на длинных жердинках. Острой гарью пахнут торфяники. Одиноко скитаются глубокие души. Лето переспело от жары. Не трогай меня своим злым током... Меж шелестами и запахами, переспелого, вянущего лета, Бродит задумчивый взгляд, Вопросительный и тихий. Молодой, вечной молодостью ангелов, и мудрый. Впитывающий опечаленно предстоящую неволю, тюрьму и чахлость. Изгнания из стран лета.

    Вянут настурции на длинных жердинках. Острой гарью пахнут торфяники. Одиноко скитаются глубокие души. Лето переспело от жары. Не трогай меня своим злым током... Меж шелестами и запахами, переспелого, вянущего лета, Бродит задумчивый взгляд, Вопросительный и тихий. Молодой, вечной молодостью ангелов, и мудрый. Впитывающий опечаленно предстоящую неволю, тюрьму и чахлость. Изгнания из стран лета.
16. «

    Зыблется майский смех берез.

    Зыблется майский смех берез.
17. «

    Как высоко крестили дальние полосы, вершины - Вы царственные. Расскажи, о чем ты так измаялся Вечер, вечер ясный! Улетели в верх черные вершины - Измолились высоты в мечтах, Изошли небеса, небеса... О чем ты, ты изомлел-измаялся Вечер — вечер ясный?

    Как высоко крестили дальние полосы, вершины - Вы царственные. Расскажи, о чем ты так измаялся Вечер, вечер ясный! Улетели в верх черные вершины - Измолились высоты в мечтах, Изошли небеса, небеса... О чем ты, ты изомлел-измаялся Вечер — вечер ясный?
18. «

    Пляшут осенние листья, при звездах корчатся тени. Как пропал рыцарь Генрих, расходилися темные силы, души Сарацинов неверных: скалы грызут зубами, скрежещут и воют.

    Пляшут осенние листья, при звездах корчатся тени. Как пропал рыцарь Генрих, расходилися темные силы, души Сарацинов неверных: скалы грызут зубами, скрежещут и воют.
19. «

    И высчитывают пользу и проценты. Проценты и пользу и проценты Без конца. Все оценили и продали сладострастно. И забытой осталась — только красота.

    И высчитывают пользу и проценты. Проценты и пользу и проценты Без конца. Все оценили и продали сладострастно. И забытой осталась — только красота.
20. «

    Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь. Также я думаю о тех, кто на свете в чудаках, кто за это в обиде у людей, позасунуты в уголках — озябшие без ласки, плетут неумелую жизнь, будто бредут длинной дорогой без тепла. Загляделись в чужие цветники, где насажены розовенькие и лиловенькие цветы для своих, для домашних. А все же их хоть дорога ведет - идут, куда глаза глядят, я — же и этого не смогла. Я смертной чертой окружена. И не знаю, кто меня обвел. Я только слабею и зябну здесь. Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь.

    Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь. Также я думаю о тех, кто на свете в чудаках, кто за это в обиде у людей, позасунуты в уголках — озябшие без ласки, плетут неумелую жизнь, будто бредут длинной дорогой без тепла. Загляделись в чужие цветники, где насажены розовенькие и лиловенькие цветы для своих, для домашних. А все же их хоть дорога ведет - идут, куда глаза глядят, я — же и этого не смогла. Я смертной чертой окружена. И не знаю, кто меня обвел. Я только слабею и зябну здесь. Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь.