105 цитат Маркуса Зусака для поста и дневника

Подборка из 105 цитат Маркуса Зусака: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

   Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Неособенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный. Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу. Как он держался. Это его спокойствие. Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.

   — Книжный вор · книга
2. «

   Сначала краски. Потом люди. Так я обычно вижу мир. Или, по крайней мере, пытаюсь.

   Сначала краски. Потом люди. Так я обычно вижу мир. Или, по крайней мере, пытаюсь.

   — Книжный вор · книга
3. «

   Она рассмеялась, и Клэй почувствовал ее дыхание, и подумал об этом тепле, о том, как люди бывают теплыми, тепло идет изнутри наружу, как оно обдает тебя и исчезает, потом снова здесь, и ничто не постоянно…

   Она рассмеялась, и Клэй почувствовал ее дыхание, и подумал об этом тепле, о том, как люди бывают теплыми, тепло идет изнутри наружу, как оно обдает тебя и исчезает, потом снова здесь, и ничто не постоянно…

   — Глиняный мост · книга
4. «

   Люди замечают краски дня только при его рождении и угасании, но я отчётливо вижу, что всякий день с каждой проходящей секундой протекает сквозь мириады оттенков и интонаций. Единственный час может состоять из тысяч разных красок.

   Люди замечают краски дня только при его рождении и угасании, но я отчётливо вижу, что всякий день с каждой проходящей секундой протекает сквозь мириады оттенков и интонаций. Единственный час может состоять из тысяч разных красок.

   — Смерть · книга
5. «

   Снежинки пепла кружили с такой прелестью, что подмывало их ловить высунутым языком, попробовать на вкус. Но эти снежинки опалили бы губы. Спалили бы сам рот.

   Снежинки пепла кружили с такой прелестью, что подмывало их ловить высунутым языком, попробовать на вкус. Но эти снежинки опалили бы губы. Спалили бы сам рот.

   — Книжный вор · книга
6. «

   — Читай, — сказал он мне. — Зачем? — Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.

   — Читай, — сказал он мне. — Зачем? — Затем, что ничему не научишься, если нет у тебя терпения читать. Телик этого не дает. Он крадет у тебя ум.

   — Братья Волф · книга
7. «

   Меня выручает одно умение — отвлекаться. Это спасает мой разум.

   Меня выручает одно умение — отвлекаться. Это спасает мой разум.

   — Книжный вор · книга
8. «

   Я обязан продолжать работу, потому что хотя и не для каждого человека на земле, но для подавляющего большинства это верно: смерть никого не ждет, а если и ждет, то обычно не очень долго.

   Я обязан продолжать работу, потому что хотя и не для каждого человека на земле, но для подавляющего большинства это верно: смерть никого не ждет, а если и ждет, то обычно не очень долго.

   — Смерть · книга
9. «

   Ему было начхать, что другие фыркают над тупицей новенькой. Он стал помогать ей с самого начала, он будет рядом и потом, когда ее тоска перельется через край. Но он будет это делать не бескорыстно. * * * ХУЖЕ МАЛЬЧИШКИ, КОТОРЫЙ ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТОЛЬКО ОДНО * * *

   Ему было начхать, что другие фыркают над тупицей новенькой. Он стал помогать ей с самого начала, он будет рядом и потом, когда ее тоска перельется через край. Но он будет это делать не бескорыстно. * * * ХУЖЕ МАЛЬЧИШКИ, КОТОРЫЙ ТЕБЯ НЕНАВИДИТ, ТОЛЬКО ОДНО * * *

   — Книжный вор · книга
10. «

    Лизель воспользовалась вопиющим правом любого человека, у которого когда-нибудь была семья. Для него вполне нормально скулить, ныть, и распекать других членов семьи, но никому другому он этого не позволит. Тут уж он лезет в бутылку и выказывает верность семье.

    Лизель воспользовалась вопиющим правом любого человека, у которого когда-нибудь была семья. Для него вполне нормально скулить, ныть, и распекать других членов семьи, но никому другому он этого не позволит. Тут уж он лезет в бутылку и выказывает верность семье.

    — Книжный вор · книга
11. «

    И вот мы сидим. Одри и я. И чувство неловкости. Втиснулось между нами и тоже сидит. — Эд, ты мой лучший друг, — помолчав, говорит Одри. — Угу. Вот такими словами женщина может убить мужчину. Ни пистолета не надо, ни пули. Лишь несколько слов. И женщина.

    И вот мы сидим. Одри и я. И чувство неловкости. Втиснулось между нами и тоже сидит. — Эд, ты мой лучший друг, — помолчав, говорит Одри. — Угу. Вот такими словами женщина может убить мужчину. Ни пистолета не надо, ни пули. Лишь несколько слов. И женщина.

    — Я - посланник · книга
12. «

    Память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу — и давай пропихивать прошлое.

    Память. Она, знаете ли, вооружена таким здоровенным топором. Прорубила окошко в мозгу — и давай пропихивать прошлое.

    — Я - посланник · книга
13. «

    …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

    …У каждого из нас была своя жизнь, нужно было как-то ею распоряжаться, и в нее входила Пенелопа; мы все еще были детьми. Мы удерживали все в целости. Были наши стрижки, был Бетховен. И для каждого из нас – что-то личное, особое. Вы понимаете, что мать умирает, когда она обращается с каждым не как со всеми.

    — Глиняный мост · книга
14. «

    У меня нет ни косы, ни серпа. Черный плащ с капюшоном я ношу, лишь когда холодно. И этих черт лица, напоминающих череп, которые, похоже, вам так нравится цеплять на меня издалека, у меня тоже нет. Хотите знать, как я выгляжу на самом деле? Я вам помогу. Найдите себе зеркало, а я пока продолжу.

    У меня нет ни косы, ни серпа. Черный плащ с капюшоном я ношу, лишь когда холодно. И этих черт лица, напоминающих череп, которые, похоже, вам так нравится цеплять на меня издалека, у меня тоже нет. Хотите знать, как я выгляжу на самом деле? Я вам помогу. Найдите себе зеркало, а я пока продолжу.

    — Смерть · книга
15. «

    Я и не знал, что слова могут быть такими тяжёлыми...

    Я и не знал, что слова могут быть такими тяжёлыми...

    — Я - посланник · книга
16. «

    Солнце размешивает землю. Снова и снова размешивает нас, как похлебку.

    Солнце размешивает землю. Снова и снова размешивает нас, как похлебку.

    — Книжный вор · книга
17. «

    Когда она появилась, с ее ладоней еще не сошли снежные укусы, а с пальцев — кровавый иней. Все в ней было какое-то недокормленное. Проволочные ножки. Руки как вешалки. На улыбку она была не скора, но если та все же появлялась, была заморенная. Волосы у нее были сорта довольно близкого к немецкому белокурому, а вот глаза — довольно опасные. Темно-карие. В те времена в Германии мало кто хотел бы иметь карие глаза. Может, они достались Лизель от отца, но знать наверное она не могла, ведь отца Лизель не помнила. Об отце она хорошо помнила только одно. Ярлык, которого не могла понять.

    Когда она появилась, с ее ладоней еще не сошли снежные укусы, а с пальцев — кровавый иней. Все в ней было какое-то недокормленное. Проволочные ножки. Руки как вешалки. На улыбку она была не скора, но если та все же появлялась, была заморенная. Волосы у нее были сорта довольно близкого к немецкому белокурому, а вот глаза — довольно опасные. Темно-карие. В те времена в Германии мало кто хотел бы иметь карие глаза. Может, они достались Лизель от отца, но знать наверное она не могла, ведь отца Лизель не помнила. Об отце она хорошо помнила только одно. Ярлык, которого не могла понять.

    — Смерть · книга
18. «

    Она не сказала ему «прощай». Не смогла и, пробыв около Руди еще несколько минут, с трудом оторвалась от земли. Всегда удивляюсь, на что способны люди, особенно когда по их лицам текут потоки и они, шатаясь и кашляя, идут вперед, ищут и...находят.

    Она не сказала ему «прощай». Не смогла и, пробыв около Руди еще несколько минут, с трудом оторвалась от земли. Всегда удивляюсь, на что способны люди, особенно когда по их лицам текут потоки и они, шатаясь и кашляя, идут вперед, ищут и...находят.

    — Смерть · книга
19. «

    — Может быть, мы просто… не понимали, не о том думали. Его последний судорожный вдох, глоток воздуха: – Но я так… Он осекся, замялся. – …тебя. – Я это знаю. И в ней было столько жалости, но беспощадного рода. – И я тоже, но, наверное, этого недостаточно.

    — Может быть, мы просто… не понимали, не о том думали. Его последний судорожный вдох, глоток воздуха: – Но я так… Он осекся, замялся. – …тебя. – Я это знаю. И в ней было столько жалости, но беспощадного рода. – И я тоже, но, наверное, этого недостаточно.

    — Майкл Данбар · книга
20. «

    Толпа занималась тем, чем занимается толпа.

    Толпа занималась тем, чем занимается толпа.

    — Книжный вор · книга