273 цитаты Марселя Пруста: от иронии до философии

Ниже 273 цитаты Марселя Пруста — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Не к чему хвалиться тем, что ты более высокого происхождения, чем кто бы то ни было, и что твой капитал помещен наивыгоднейшим образом, — об этом и так всем известно. Помогай бедным. Оделяй тех, над кем господь по великой милости своей тебя вознес, всем, чем можешь.

   Не к чему хвалиться тем, что ты более высокого происхождения, чем кто бы то ни было, и что твой капитал помещен наивыгоднейшим образом, — об этом и так всем известно. Помогай бедным. Оделяй тех, над кем господь по великой милости своей тебя вознес, всем, чем можешь.

   — мать принцессы · книга
2. «

   Ревность часто не что иное, как беспокойное устремление к тирании, перенесённое в сферу любви.

   Ревность часто не что иное, как беспокойное устремление к тирании, перенесённое в сферу любви.

   — Пленница · книга
3. «

   Мне становилось тяжело на душе, когда я узнавал, что почти во всех домах живут несчастные люди. Здесь женщина плачет, не осушая глаз, потому что муж обманывает ее. Там жена обманывает мужа. Вон в том доме мать-труженицу избивает до полусмерти сын-пьяница, а она старается не показывать вида соседям. Половина человечества плачет.

   Мне становилось тяжело на душе, когда я узнавал, что почти во всех домах живут несчастные люди. Здесь женщина плачет, не осушая глаз, потому что муж обманывает ее. Там жена обманывает мужа. Вон в том доме мать-труженицу избивает до полусмерти сын-пьяница, а она старается не показывать вида соседям. Половина человечества плачет.

   — У Германтов · книга
4. «

   Самый малоизвестный нам язык в конце концов становится понятным, если слышишь его постоянно.

   Самый малоизвестный нам язык в конце концов становится понятным, если слышишь его постоянно.

   — Пленница · книга
5. «

   Нельзя правдиво описать жизнь человека, если не омыть ее в сне, в который она погружается и который каждую ночь окружает ее подобно тому, как море окружает полуостров.

   Нельзя правдиво описать жизнь человека, если не омыть ее в сне, в который она погружается и который каждую ночь окружает ее подобно тому, как море окружает полуостров.

   — У Германтов · книга
6. «

   Лакей поступил к нам позднее камердинера и рассказывал Франсуазе о том, что было интересно не ему самому, а ей. Она же делала гримасу, когда ее называли кухаркой, а к лакею, называвшему ее в разговоре с ней «экономкой», особенно благоволила — так принцы крови благоволят к воспитанным юношам, которые называют их «ваше высочество».

   Лакей поступил к нам позднее камердинера и рассказывал Франсуазе о том, что было интересно не ему самому, а ей. Она же делала гримасу, когда ее называли кухаркой, а к лакею, называвшему ее в разговоре с ней «экономкой», особенно благоволила — так принцы крови благоволят к воспитанным юношам, которые называют их «ваше высочество».

   — У Германтов · книга
7. «

   Только когда мы заболеваем, нам становится ясно, что мы живем не одни, что мы прикованы к существу из другого мира, от которого нас отделяет пропасть, к существу, нас не знающему и не способному понять: нашему телу.

   Только когда мы заболеваем, нам становится ясно, что мы живем не одни, что мы прикованы к существу из другого мира, от которого нас отделяет пропасть, к существу, нас не знающему и не способному понять: нашему телу.

   — У Германтов · книга
8. «

   Человек, от природы наделенный способностью чувствовать, но лишенный при этом воображения, все же мог бы писать восхитительные романы. Страдания, что причиняли бы ему другие люди, его попытки их предотвратить, столкновение между его и чужим жестоким характером – все это, проанализированное с помощью разума, могло бы стать материалом для книги столь же прекрасной, как если бы она была с начала до конца выдумана, представлена в воображении, столь же неожиданной для него самого, столь же случайной, как и причудливая нечаянность фантазии.

   Человек, от природы наделенный способностью чувствовать, но лишенный при этом воображения, все же мог бы писать восхитительные романы. Страдания, что причиняли бы ему другие люди, его попытки их предотвратить, столкновение между его и чужим жестоким характером – все это, проанализированное с помощью разума, могло бы стать материалом для книги столь же прекрасной, как если бы она была с начала до конца выдумана, представлена в воображении, столь же неожиданной для него самого, столь же случайной, как и причудливая нечаянность фантазии.

   — Обретённое время · книга
9. «

   Не только каждый вид опьянения, начиная с опьянения солнцем или путешествием и кончая опьянением усталостью или вином, но и каждая степень опьянения, требующая особой «отметки», вроде тех, какие указывают глубину моря, раскрывает в нас на той глубине, где он находится, человека неповторимого.

   Не только каждый вид опьянения, начиная с опьянения солнцем или путешествием и кончая опьянением усталостью или вином, но и каждая степень опьянения, требующая особой «отметки», вроде тех, какие указывают глубину моря, раскрывает в нас на той глубине, где он находится, человека неповторимого.

   — У Германтов · книга
10. «

    Дворецкий считал, что все политические деятели продажны, и присвоение казенных денег представлялось ему менее тяжким преступлением, нежели самая обыкновенная кража.

    Дворецкий считал, что все политические деятели продажны, и присвоение казенных денег представлялось ему менее тяжким преступлением, нежели самая обыкновенная кража.

    — У Германтов · книга
11. «

    Есть болезни, от которых не следует лечить, потому что они предохраняют нас от более опасных.

    Есть болезни, от которых не следует лечить, потому что они предохраняют нас от более опасных.

    — Де Шарлю · книга
12. «

    Усталый, смирившийся, обреченный еще несколько часов исполнять свой исконный урок, серый день прял перламутровую тесьму, и мне было грустно думать, что мы будем с ним вдвоем.

    Усталый, смирившийся, обреченный еще несколько часов исполнять свой исконный урок, серый день прял перламутровую тесьму, и мне было грустно думать, что мы будем с ним вдвоем.

    — У Германтов · книга
13. «

    Чувство ревности часто оказывается лишь стремлением к безграничной власти над действиями и поступками другого.

    Чувство ревности часто оказывается лишь стремлением к безграничной власти над действиями и поступками другого.
14. «

    Хотя роскошь порождает не богатство, а расточительность, все-таки расточительность длится дольше, если она находит поддержку в богатстве, а зато богатство дает ей возможность гореть всеми своими огнями.

    Хотя роскошь порождает не богатство, а расточительность, все-таки расточительность длится дольше, если она находит поддержку в богатстве, а зато богатство дает ей возможность гореть всеми своими огнями.

    — У Германтов · книга
15. «

    Я не знал женщин, в большей степени, чем она, наделенных счастливой способностью вдохновенной лжи, окрашенной в цвет самой жизни.

    Я не знал женщин, в большей степени, чем она, наделенных счастливой способностью вдохновенной лжи, окрашенной в цвет самой жизни.

    — Пленница · книга
16. «

    Желая забыть человека, мы находимся в том состоянии, когда наша память делает все наперекор данному желанию.

    Желая забыть человека, мы находимся в том состоянии, когда наша память делает все наперекор данному желанию.
17. «

    Когда часы окутываются беседой, их уже не считают, они даже не видны, они исчезают, и вдруг, очень нескоро после того мгновения, когда время от вас схоронилось, оно, проворное, улизнувшее, вновь предстает перед вашим вниманим.

    Когда часы окутываются беседой, их уже не считают, они даже не видны, они исчезают, и вдруг, очень нескоро после того мгновения, когда время от вас схоронилось, оно, проворное, улизнувшее, вновь предстает перед вашим вниманим.

    — У Германтов · книга
18. «

    Коль пожары, насилья, ножи и отравы Не сумели узором своим разубрать Наших судеб никчемных истертую гладь, Значит души у нас — что поделать! — трухлявы.

    Коль пожары, насилья, ножи и отравы Не сумели узором своим разубрать Наших судеб никчемных истертую гладь, Значит души у нас — что поделать! — трухлявы.

    — Бодлер · книга
19. «

    В нашей памяти есть все: это что-то вроде аптеки или химической лаборатории, откуда достают то успокоительное средство, то смертельный яд.

    В нашей памяти есть все: это что-то вроде аптеки или химической лаборатории, откуда достают то успокоительное средство, то смертельный яд.

    — Пленница · книга
20. «

    Любой человек, заставляющий нас страдать, может быть причислен нами к божеству, он его фрагментарный отблеск и его последнее звено; божеству (Идее), созерцание которого наполняет нас радостью взамен печали, что мы испытывали когда-то. Искусство жить состоит в том, чтобы воспринимать людей, заставляющих нас страдать, лишь в качестве ступеньки, позволяющей дотянуться до их божественного образа, и радостно населить нашу жизнь божествами.

    Любой человек, заставляющий нас страдать, может быть причислен нами к божеству, он его фрагментарный отблеск и его последнее звено; божеству (Идее), созерцание которого наполняет нас радостью взамен печали, что мы испытывали когда-то. Искусство жить состоит в том, чтобы воспринимать людей, заставляющих нас страдать, лишь в качестве ступеньки, позволяющей дотянуться до их божественного образа, и радостно населить нашу жизнь божествами.

    — Обретённое время · книга