Что говорил Валерий Брюсов: 69 цитат

Валерий Брюсов — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 69 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Есть что-то строгое в её глазах, Что никогда расспросов не позволит, Но, может быть, суровость эта — страх, Что кто-нибудь к признаньям приневолит.

   Есть что-то строгое в её глазах, Что никогда расспросов не позволит, Но, может быть, суровость эта — страх, Что кто-нибудь к признаньям приневолит.
2. «

   А мне не было другого выхода из моей безнадежности, как слушать ее голос и касаться губами ее пальцев.

   А мне не было другого выхода из моей безнадежности, как слушать ее голос и касаться губами ее пальцев.

   — Огненный ангел · книга
3. «

   Любви я ждал, но не изведал Её в бездонной полноте, - Я сердце холодности предал, Я изменил своей мечте!

   Любви я ждал, но не изведал Её в бездонной полноте, - Я сердце холодности предал, Я изменил своей мечте!
4. «

   Хочу проклинать, но невольно О ласках привычных молю. Мне страшно, мне душно, мне больно... Но я повторяю: люблю!

   Хочу проклинать, но невольно О ласках привычных молю. Мне страшно, мне душно, мне больно... Но я повторяю: люблю!
5. «

   Путем, мной выбранным однажды, Без ропота, плетясь, пойду И лишь взгляну, томясь от жажды, На свежесть роз в чужом саду.

   Путем, мной выбранным однажды, Без ропота, плетясь, пойду И лишь взгляну, томясь от жажды, На свежесть роз в чужом саду.
6. «

   Ты властно всех берешь в зубчатые колеса, И мелешь души всех, и веешь легкий прах. А слезы вечности кропят его, как росы… И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках! В тебе возможности, в тебе есть дух движенья, Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень Ложится и теперь на наши поколенья, И стать великим днем здесь может каждый день. Плотины баррикад вонзал ты смело в стены, И замыкал поток мятущихся времен, И раздроблял его в красивых брызгах пены. Он дальше убегал, разбит, преображен. Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили Заветные углы твоих святых дворцов, Но был не властен меч над тайной вечной были: Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов. Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике: Он часть истории, идея, сказка, бред. Свое бессмертие ты понял, о великий, И бреду твоему исчезновенья — нет!

   Ты властно всех берешь в зубчатые колеса, И мелешь души всех, и веешь легкий прах. А слезы вечности кропят его, как росы… И ты стоишь, Париж, как мельница, в веках! В тебе возможности, в тебе есть дух движенья, Ты вольно окрылен, и вольных крыльев тень Ложится и теперь на наши поколенья, И стать великим днем здесь может каждый день. Плотины баррикад вонзал ты смело в стены, И замыкал поток мятущихся времен, И раздроблял его в красивых брызгах пены. Он дальше убегал, разбит, преображен. Вторгались варвары в твой сжатый круг, крушили Заветные углы твоих святых дворцов, Но был не властен меч над тайной вечной были: Как феникс, ты взлетал из дыма, жив и нов. Париж не весь в домах, и в том иль в этом лике: Он часть истории, идея, сказка, бред. Свое бессмертие ты понял, о великий, И бреду твоему исчезновенья — нет!
7. «

   Я приехал усталым, но опьяненным и этой усталостью, и всем новым, что открылось мне: морем, миром гор, южным воздухом.

   Я приехал усталым, но опьяненным и этой усталостью, и всем новым, что открылось мне: морем, миром гор, южным воздухом.

   — Первая любовь · книга
8. «

   Сегодня свидание, но мне его вовсе не хочется. Сижу и специально для свидания напиваюсь.

   Сегодня свидание, но мне его вовсе не хочется. Сижу и специально для свидания напиваюсь.
9. «

   В лицо мне веет ветер нежащий, На тучах алый блеск погас, И вновь, как в верное прибежище, Вступаю я в вечерний час.

   В лицо мне веет ветер нежащий, На тучах алый блеск погас, И вновь, как в верное прибежище, Вступаю я в вечерний час.
10. «

    Скала к скале; безмолвие пустыни; Тоска ветров, и раскаленный сплин. Меж надписей и праздничных картин Хранит утес два образа святыни.

    Скала к скале; безмолвие пустыни; Тоска ветров, и раскаленный сплин. Меж надписей и праздничных картин Хранит утес два образа святыни.
11. «

    Белая роза дышала на тонком стебле. Девушка вензель чертила на зимнем стекле. Голуби реяли смутно сквозь призрачный снег. Грёзы томили всё утро предчувствием нег. Девушка долго и долго ждала у окна. Где-то за морем тогда расцветала весна. Вечер настал, и земное утешилось сном. Девушка плакала ночью в тиши, — но о ком? Белая роза увяла без слёз в эту ночь. Голуби утром мелькнули — и кинулись прочь.

    Белая роза дышала на тонком стебле. Девушка вензель чертила на зимнем стекле. Голуби реяли смутно сквозь призрачный снег. Грёзы томили всё утро предчувствием нег. Девушка долго и долго ждала у окна. Где-то за морем тогда расцветала весна. Вечер настал, и земное утешилось сном. Девушка плакала ночью в тиши, — но о ком? Белая роза увяла без слёз в эту ночь. Голуби утром мелькнули — и кинулись прочь.
12. «

    Однажды ошибясь при выборе дороги, Они упрямо шли, глядя на свой компас. И был их труд велик, шаги их были строги, Но уводил их прочь от цели каждый час!

    Однажды ошибясь при выборе дороги, Они упрямо шли, глядя на свой компас. И был их труд велик, шаги их были строги, Но уводил их прочь от цели каждый час!
13. «

    Как часто нам кажется, что мы любим, тогда как поистине это только слепота земная. И как часто мы думаем, что ненавидим, но эта ненависть есть любовь.

    Как часто нам кажется, что мы любим, тогда как поистине это только слепота земная. И как часто мы думаем, что ненавидим, но эта ненависть есть любовь.
14. «

    И девы и юноши встали, встречая, венчая меня, как царя, И, теням подобно, лилась по ступеням потоком широким заря. Довольно, довольно! я вас покидаю! берите и сны и слова! Я к новому раю спешу, убегаю, мечта неизменно жива! Я создал, и отдал, и поднял я молот, чтоб снова сначала ковать. Я счастлив и силен, свободен и молод, творю, чтобы кинуть опять!

    И девы и юноши встали, встречая, венчая меня, как царя, И, теням подобно, лилась по ступеням потоком широким заря. Довольно, довольно! я вас покидаю! берите и сны и слова! Я к новому раю спешу, убегаю, мечта неизменно жива! Я создал, и отдал, и поднял я молот, чтоб снова сначала ковать. Я счастлив и силен, свободен и молод, творю, чтобы кинуть опять!
15. «

    Не надо несбыточных грез, Не надо красивых утопий. Мы старый решаем вопрос: Кто мы в этой старой Европе?

    Не надо несбыточных грез, Не надо красивых утопий. Мы старый решаем вопрос: Кто мы в этой старой Европе?
16. «

    Море алело уже под лучами, и с выси эфира На розоцветной блистала Аврора багряной биге: Как успокоились ветры, внезапно малейшее стихло Веянье, и с неподвижным борются мрамором весла.

    Море алело уже под лучами, и с выси эфира На розоцветной блистала Аврора багряной биге: Как успокоились ветры, внезапно малейшее стихло Веянье, и с неподвижным борются мрамором весла.
17. «

    Я зеркала полюбила с самых ранних лет. Я ребенком плакала и дрожала, заглядывая в их прозрачно-правдивую глубь. Моей любимой игрой в детстве было-ходить по комнатам или по саду, неся перед собой зеркало, глядя в его пропасть, каждым шагом переступая край, задыхаясь от ужаса и головокружения. Уже девочкой я начала всю свою комнату уставлять зеркалами, большими и маленькими, верными и чуть-чуть искажающими, отчетливыми и несколько туманными. Я привыкла целые часы, целые дни проводить среди перекрещивающихся миров; входящих один в другой, колеблющихся, исчезающих и возникающих вновь. Моей единственной страстью стало отдавать свое тело этим беззвучным далям, этим перспективам без эхо, этим отдельным вселенным, перерезывающим нашу, существующим, наперекор сознанию, в одно и то же время и в одном и том же месте с ней. Эта вывернутая действительность, отделенная от нас гладкой поверхностью стекла, почему-то недоступная осязанию, влекла меня к себе, притягивала, как бездна, как тайна.

    Я зеркала полюбила с самых ранних лет. Я ребенком плакала и дрожала, заглядывая в их прозрачно-правдивую глубь. Моей любимой игрой в детстве было-ходить по комнатам или по саду, неся перед собой зеркало, глядя в его пропасть, каждым шагом переступая край, задыхаясь от ужаса и головокружения. Уже девочкой я начала всю свою комнату уставлять зеркалами, большими и маленькими, верными и чуть-чуть искажающими, отчетливыми и несколько туманными. Я привыкла целые часы, целые дни проводить среди перекрещивающихся миров; входящих один в другой, колеблющихся, исчезающих и возникающих вновь. Моей единственной страстью стало отдавать свое тело этим беззвучным далям, этим перспективам без эхо, этим отдельным вселенным, перерезывающим нашу, существующим, наперекор сознанию, в одно и то же время и в одном и том же месте с ней. Эта вывернутая действительность, отделенная от нас гладкой поверхностью стекла, почему-то недоступная осязанию, влекла меня к себе, притягивала, как бездна, как тайна.

    — В зеркале · книга
18. «

    Вечен только мир мечты.

    Вечен только мир мечты.
19. «

    Как это скучно! Мужчины не довольствуются тем, что мы им отдаёмся, и даже тем, что мы их любим. Каждому из них надобно, чтобы мы отдавались только одному ему и любили его так, как ему того хочется. <...> Все твердят: я хочу тебя всю, но ни один не подумает, достаточно ли глубока и широка для того его душа!

    Как это скучно! Мужчины не довольствуются тем, что мы им отдаёмся, и даже тем, что мы их любим. Каждому из них надобно, чтобы мы отдавались только одному ему и любили его так, как ему того хочется. <...> Все твердят: я хочу тебя всю, но ни один не подумает, достаточно ли глубока и широка для того его душа!

    — Наталья Глебовна · книга
20. «

    Мы к ярким краскам не привыкли, Одежда наша — цвет земли; И робким взором мы поникли, Влачимся медленно в пыли.

    Мы к ярким краскам не привыкли, Одежда наша — цвет земли; И робким взором мы поникли, Влачимся медленно в пыли.