226 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища», которые стоит перечитать

Собрали 226 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Три товарища» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощущал пока только толчок.

   В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощущал пока только толчок.

   — Роберт Локамп · книга
2. «

   Она бережно передвинула вазу с цветами к стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи, худенькие руки. Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите. Но в ней было что-то от молодого, гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже был не ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить.

   Она бережно передвинула вазу с цветами к стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи, худенькие руки. Стоя на коленях, она казалась ребенком, нуждающимся в защите. Но в ней было что-то от молодого, гибкого животного, и когда она выпрямилась и прижалась ко мне, это уже был не ребенок, в ее глазах и губах я опять увидел вопрошающее ожидание и тайну, смущавшие меня. А ведь мне казалось, что в этом грязном мире такое уже не встретить.

   — Роберт Локамп · книга
3. «

   Меланхоликом становишься, когда размышляешь о жизни, а циником — когда видишь, что делает из нее большинство людей.

   Меланхоликом становишься, когда размышляешь о жизни, а циником — когда видишь, что делает из нее большинство людей.

   — Фердинанд Грау · книга
4. «

   — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

   — Сколько я могу ему уступить? — Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его веки вечные.

   — Отто Кестер · книга
5. «

   Быть сумасшедшим вообще не позорно.

   Быть сумасшедшим вообще не позорно.

   — Готтфрид Ленц · книга
6. «

   Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

   Она казалась мне существом из другого мира. Я совершенно не мог себе представить, кто она такая и как она живет.

   — Роберт Локамп · книга
7. «

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Нет у меня никакого горя, — сказал я. — Голова болит. — Это болезнь нашего века, Робби, — сказал Фердинанд. — Лучше всего было бы родиться без головы.

   — Фердинанд Грау · книга
8. «

   Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят друг другу пластинки. Патефон тоже вроде альбома. Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.

   Прежде писали стихи в альбомы, а нынче дарят друг другу пластинки. Патефон тоже вроде альбома. Если я хочу вспомнить что-нибудь, мне надо только поставить нужную пластинку, и всё оживает передо мной.

   — Эрна Бениг · книга
9. «

   Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

   Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, о прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошёл по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в её доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец, я пришёл домой. «Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив».

   — Роберт Локамп · книга
10. «

    Пусть наши дети заимеют богатых родителей.

    Пусть наши дети заимеют богатых родителей.

    — Альфонс · книга
11. «

    То же самое может произойти и в городской больнице. Сначала деньги, затем всякий бюрократизм, и уже потом помощь.

    То же самое может произойти и в городской больнице. Сначала деньги, затем всякий бюрократизм, и уже потом помощь.

    — Готтфрид Ленц · книга
12. «

    Чек настолько же благонадежен, насколько неблагонадежны вы!

    Чек настолько же благонадежен, насколько неблагонадежны вы!

    — Робби · книга
13. «

    Проклятие, я не хотел думать обо всем этом. Будь что будет, пусть я сойду с ума от горя, когда потеряю ее. Но, пока она была со мной, все остальное казалось безразличным. Стоило ли пытаться упрочить свою маленькую жизнь! Все равно неизбежно настанет день, когда великий потоп смоет все.

    Проклятие, я не хотел думать обо всем этом. Будь что будет, пусть я сойду с ума от горя, когда потеряю ее. Но, пока она была со мной, все остальное казалось безразличным. Стоило ли пытаться упрочить свою маленькую жизнь! Все равно неизбежно настанет день, когда великий потоп смоет все.

    — Роберт Локамп · книга
14. «

    Мы стояли у могилы, зная, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но всё-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше. Это было непостижимо. Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки, мы не ослепли и не онемели, всё было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами. Это было непостижимо.

    Мы стояли у могилы, зная, что его тело, глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но всё-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше. Это было непостижимо. Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки, мы не ослепли и не онемели, всё было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами. Это было непостижимо.

    — Роберт Локамп · книга
15. «

    Обладание само по себе уже утрата. Никогда ничего нельзя удержать, никогда!

    Обладание само по себе уже утрата. Никогда ничего нельзя удержать, никогда!
16. «

    Но что за проклятый ужас! Миллионы людей здоровы! Почему же она больна?

    Но что за проклятый ужас! Миллионы людей здоровы! Почему же она больна?

    — Роберт Локамп · книга
17. «

    Мы стояли у окна, туман льнул к стеклам, густел около них, и я почувствовал: там, за туманом, притаилось мое прошлое, молчаливое и невидимое... Дни ужаса и холодной испарины, пустота, грязь, клочья замученного бытия, беспомощность, расточительная трата сил, бесцельно уходящая жизнь — но здесь, в тени передо мной, ошеломляюще близко, ее тихое дыхание, ее непостижимое присутствие и тепло, ее ясная жизнь, — я должен был это удержать, завоевать...

    Мы стояли у окна, туман льнул к стеклам, густел около них, и я почувствовал: там, за туманом, притаилось мое прошлое, молчаливое и невидимое... Дни ужаса и холодной испарины, пустота, грязь, клочья замученного бытия, беспомощность, расточительная трата сил, бесцельно уходящая жизнь — но здесь, в тени передо мной, ошеломляюще близко, ее тихое дыхание, ее непостижимое присутствие и тепло, ее ясная жизнь, — я должен был это удержать, завоевать...

    — Роберт Локамп · книга
18. «

    И в этой тишине каждое слово приобретало настолько большой вес, что разговаривать непринуждённо стало невозможно.

    И в этой тишине каждое слово приобретало настолько большой вес, что разговаривать непринуждённо стало невозможно.

    — Роберт Локамп · книга
19. «

    — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

    — А странно вот так в воскресенье, правда? В конце концов радуешься, когда оно уже проходит. — Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает.

    — Отто Кестер · книга
20. «

    И хорошо, что у людей еще остается много важных мелочей, которые приковывают их к жизни, защищают от нее. А вот одиночество — настоящее одиночество, без всяких иллюзий — наступает перед безумием или самоубийством.

    И хорошо, что у людей еще остается много важных мелочей, которые приковывают их к жизни, защищают от нее. А вот одиночество — настоящее одиночество, без всяких иллюзий — наступает перед безумием или самоубийством.

    — Фердинанд Грау · книга