128 цитат про «фашизм», которые стоит перечитать

128 цитат про «фашизм»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   Зеленский торчок и шут, Азов правый сектор — всех под суд! Евреи за фашню — это смерть разума!

   Зеленский торчок и шут, Азов правый сектор — всех под суд! Евреи за фашню — это смерть разума!
2. «

   Я уверен, враги Гитлера говорили то же самое. Они говорили это в тридцать четвертом и были правы. В тридцать шестом, и были правы. В тридцать восьмом тоже. «Неудачное время, чтобы выступить против него». А когда поняли, что наступил удачный момент, протестовали уже в Освенциме или Бухенвальде.

   Я уверен, враги Гитлера говорили то же самое. Они говорили это в тридцать четвертом и были правы. В тридцать шестом, и были правы. В тридцать восьмом тоже. «Неудачное время, чтобы выступить против него». А когда поняли, что наступил удачный момент, протестовали уже в Освенциме или Бухенвальде.

   — Стивен Кинг · книга
3. «

   Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными. С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взятые, поскольку она подразумевала — как неустанно повторяли в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты, — что этот новый тип преступника, являющегося в действительности «врагом человечества», совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно.

   Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами — они были и есть ужасно и ужасающе нормальными. С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взятые, поскольку она подразумевала — как неустанно повторяли в Нюрнберге подсудимые и их адвокаты, — что этот новый тип преступника, являющегося в действительности «врагом человечества», совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно.

   — Ханна Арендт · книга
4. «

   Я и в дальнейшем, как и теперь, буду выполнять свой классовый долг и беспощадно бороться с явным и тайным фашизмом.

   Я и в дальнейшем, как и теперь, буду выполнять свой классовый долг и беспощадно бороться с явным и тайным фашизмом.

   — Ярослав Галан
5. «

   Но люди, должны это видеть. Мы должны пробить себе путь к свободе! К истинной свободе! Обычные люди станут за нас горой. Они продадут свободу за спокойствие. Мы должны их подтолкнуть. Направить.

   Но люди, должны это видеть. Мы должны пробить себе путь к свободе! К истинной свободе! Обычные люди станут за нас горой. Они продадут свободу за спокойствие. Мы должны их подтолкнуть. Направить.

   — мистер Александр (писатель) · фильм
6. «

   По свидетельству коменданта Треблинки Франца Штангла, «это был дантов ад. Запах стоял невыносимый. Повсюду сотни, нет, тысячи разлагающихся, гниющих трупов. Вокруг лагеря были палатки и горели костры, и группы украинских охранников и девиц-проституток, как я выяснил позднее, собравшихся здесь со всей округи, слонялись пьяными, пели и танцевали под музыку».

   По свидетельству коменданта Треблинки Франца Штангла, «это был дантов ад. Запах стоял невыносимый. Повсюду сотни, нет, тысячи разлагающихся, гниющих трупов. Вокруг лагеря были палатки и горели костры, и группы украинских охранников и девиц-проституток, как я выяснил позднее, собравшихся здесь со всей округи, слонялись пьяными, пели и танцевали под музыку».

   — Дэвид Моррелл · книга
7. «

   Сколько раз он видел этот сон! Равик неподвижно глядел на луну, обесцвечивающую своим отраженным светом все краски мира. Сны, полные ужаса фашистских застенков, застывших лиц замученных друзей, бесслезного, окаменевшего горя тех, кто остался в живых, — сны, полные муки расставания и такого одиночества, о котором не расскажешь никакими словами...

   Сколько раз он видел этот сон! Равик неподвижно глядел на луну, обесцвечивающую своим отраженным светом все краски мира. Сны, полные ужаса фашистских застенков, застывших лиц замученных друзей, бесслезного, окаменевшего горя тех, кто остался в живых, — сны, полные муки расставания и такого одиночества, о котором не расскажешь никакими словами...

   — Эрих Мария Ремарк · книга
8. «

   Фашизм в своей начальной стадии обречён на успех, потому что он возбуждает в человеке скотские чувства, а человек — это животное. Но в конечном итоге фашизм обречен на провал, потому что человек — животное разумное.

   Фашизм в своей начальной стадии обречён на успех, потому что он возбуждает в человеке скотские чувства, а человек — это животное. Но в конечном итоге фашизм обречен на провал, потому что человек — животное разумное.

   — Лион Фейхтвангер
9. «

   Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми. Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат. Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война... Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. <...> Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку...

   Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других — стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие — это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми. Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом — как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, — от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами — это да, война — это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат. Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война — это всегда грязь, кровь, — любая война... Наша армия несла огромные потери — до трети личного состава. <...> Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку...

   — Даниил Гранин
10. «

    Хорошо однолюбам: любящим одного Бога, одну Родину, одну Женщину. Кто предает Бога, потеряет и Родину и женщину. А ведь это одно и то же. Родина – это женщина. И те, кто хочет отнять ее у нас, хорошо знают, что сначала надо поколебать веру, надо превратить человека в предателя, чтоб он стал презирать самого себя, надо научить его ненавидеть свою мать, Родину-мать. Без Бога невозможна любовь к Родине, невозможна любовь, без Бога теряется культура народа и его смысл. А утраченность смысла ведёт к разложению утратившего, к его унынию и самоубийству. Но Бог все нации любит-то одинаково, так как приходится одинаково всем – Отцом, слово «патриот» берет корень от слова «патре» – отец, и означает любовь к отцу в первую очередь, поэтому нацизм – это понятие, всецело противящееся Богу – сатанизм.

    Хорошо однолюбам: любящим одного Бога, одну Родину, одну Женщину. Кто предает Бога, потеряет и Родину и женщину. А ведь это одно и то же. Родина – это женщина. И те, кто хочет отнять ее у нас, хорошо знают, что сначала надо поколебать веру, надо превратить человека в предателя, чтоб он стал презирать самого себя, надо научить его ненавидеть свою мать, Родину-мать. Без Бога невозможна любовь к Родине, невозможна любовь, без Бога теряется культура народа и его смысл. А утраченность смысла ведёт к разложению утратившего, к его унынию и самоубийству. Но Бог все нации любит-то одинаково, так как приходится одинаково всем – Отцом, слово «патриот» берет корень от слова «патре» – отец, и означает любовь к отцу в первую очередь, поэтому нацизм – это понятие, всецело противящееся Богу – сатанизм.

    — Надежда Жаглей · книга
11. «

    Люди мира, на минуту встаньте! Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон - Это раздается в Бухенвальде Колокольный звон, колокольный звон.

    Люди мира, на минуту встаньте! Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон - Это раздается в Бухенвальде Колокольный звон, колокольный звон.
12. «

    Прошло еще немало времени, прежде чем мы поняли, что по-настоящему опасно не то, что немцы пишут, а то, что могло случиться с каждым из нас совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, без всякого предупреждения или распоряжения.

    Прошло еще немало времени, прежде чем мы поняли, что по-настоящему опасно не то, что немцы пишут, а то, что могло случиться с каждым из нас совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба, без всякого предупреждения или распоряжения.

    — Владислав Шпильман · книга
13. «

    Йорг Метке. Говорил с ним, известным в Германии журналистом, о свободе печати. В какой-то момент, желая подчеркнуть преимущество Германии в этом вопросе, я сказал: — Но у вас всё же демократическое государство! На что Метке ответил: — Да… у нас демократия. При хорошей погоде. А что будет, если погода испортится, судить не берусь. И усмехнулся. Сколько лет прошло, но я не могу забыть ни выражения его глаз, ни чуть ироничной улыбки, ни самого определения: Демократия при хорошей погоде.

    Йорг Метке. Говорил с ним, известным в Германии журналистом, о свободе печати. В какой-то момент, желая подчеркнуть преимущество Германии в этом вопросе, я сказал: — Но у вас всё же демократическое государство! На что Метке ответил: — Да… у нас демократия. При хорошей погоде. А что будет, если погода испортится, судить не берусь. И усмехнулся. Сколько лет прошло, но я не могу забыть ни выражения его глаз, ни чуть ироничной улыбки, ни самого определения: Демократия при хорошей погоде.

    — Владимир Познер · книга
14. «

    Всякий, кто осмелится выступить против установленной государственной власти, будет сурово наказан, какое бы положение он ни занимал.

    Всякий, кто осмелится выступить против установленной государственной власти, будет сурово наказан, какое бы положение он ни занимал.

    — Уинстон Черчилль · книга
15. «

    До войны значительная часть общественного мнения в Англии, в Америке, во Франции оправдывала, поддерживала, восхваляла фашизм. Я повторяю — не только допускала фашизм, но ему способствовала в надежде, скажу глупой, контролировать эту чуму, использовать её против своих соперников и конкурентов... Мюнхен не был просто глупостью. Мюнхен был подлой развязкой спекулянтской затеи...

    До войны значительная часть общественного мнения в Англии, в Америке, во Франции оправдывала, поддерживала, восхваляла фашизм. Я повторяю — не только допускала фашизм, но ему способствовала в надежде, скажу глупой, контролировать эту чуму, использовать её против своих соперников и конкурентов... Мюнхен не был просто глупостью. Мюнхен был подлой развязкой спекулянтской затеи...

    — Жорж Бернанос
16. «

    В этой фашистской Германии не существовало преступления злее, чем приверженность здравому смыслу, приверженность идее мира и принципам правдивости. Правительство требовало, чтобы каждый тщательно следил за своим ближним, за тем, в какой мере он исповедует предписанные нацистами взгляды. Кто не доносил, тот уже сам был на подозрении. Сосед шпионил за соседом, сын — за отцом, приятель — за приятелем. В квартирах разговаривали шепотом, ибо громко сказанное слово проникало сквозь стены. Боялись друга, подчиненного, официанта, подававшего обед, боялись соседа в трамвае. Ложь и насилие шли рука об руку. «Коричневые» отменили принципы, которые со времен французской революции лежали в основе общественной жизни и культуры народов. Они вновь ввели рабство под видом «добровольной трудовой повинности». Они заточали в тюрьмы своих противников, содержали их хуже зверей, подвергали их пыткам и называли это «физической закалкой». Они выжигали им свастики на теле, заставляли их мочиться друг на друга, выщипывать траву ртом, водили в скоморошьих процессиях по улицам и называли это «воспитанием в духе национального самосознания». Заповедь «не убий» была отменена. Политическое убийство превозносилось, как героический поступок, фюрер величал убийц — именно за то, что они были убийцами, — своими братьями; убийцам воздвигали мемориальные доски, убитых выбрасывали из могил; одного убийцу — именно за то, что он был убийцей, — возвели в ранг полицейпрезидента. За первые три месяца фашистского господства в стране насчитывали пятьсот девяносто три безнаказанных убийства — больше чем за все предыдущее десятилетие. В эту цифру вошли только зарегистрированные, документально заверенные убийства. А число казненных в первые месяцы фашистского господства было больше, чем за предыдущие пятнадцать лет.

    В этой фашистской Германии не существовало преступления злее, чем приверженность здравому смыслу, приверженность идее мира и принципам правдивости. Правительство требовало, чтобы каждый тщательно следил за своим ближним, за тем, в какой мере он исповедует предписанные нацистами взгляды. Кто не доносил, тот уже сам был на подозрении. Сосед шпионил за соседом, сын — за отцом, приятель — за приятелем. В квартирах разговаривали шепотом, ибо громко сказанное слово проникало сквозь стены. Боялись друга, подчиненного, официанта, подававшего обед, боялись соседа в трамвае. Ложь и насилие шли рука об руку. «Коричневые» отменили принципы, которые со времен французской революции лежали в основе общественной жизни и культуры народов. Они вновь ввели рабство под видом «добровольной трудовой повинности». Они заточали в тюрьмы своих противников, содержали их хуже зверей, подвергали их пыткам и называли это «физической закалкой». Они выжигали им свастики на теле, заставляли их мочиться друг на друга, выщипывать траву ртом, водили в скоморошьих процессиях по улицам и называли это «воспитанием в духе национального самосознания». Заповедь «не убий» была отменена. Политическое убийство превозносилось, как героический поступок, фюрер величал убийц — именно за то, что они были убийцами, — своими братьями; убийцам воздвигали мемориальные доски, убитых выбрасывали из могил; одного убийцу — именно за то, что он был убийцей, — возвели в ранг полицейпрезидента. За первые три месяца фашистского господства в стране насчитывали пятьсот девяносто три безнаказанных убийства — больше чем за все предыдущее десятилетие. В эту цифру вошли только зарегистрированные, документально заверенные убийства. А число казненных в первые месяцы фашистского господства было больше, чем за предыдущие пятнадцать лет.

    — Лион Фейхтвангер · книга
17. «

    Это ты на Ганзе гражданин! А тут — подозреваемый в мутации. И это мы сейчас проверим. Если твой череп правильных пропорций — ты свободен. Если нет — ты недочеловек, урод!

    Это ты на Ганзе гражданин! А тут — подозреваемый в мутации. И это мы сейчас проверим. Если твой череп правильных пропорций — ты свободен. Если нет — ты недочеловек, урод!
18. «

    Фашизм — это человеконенавистничество. Фашизм — это презрение к другим народам. Фашизм — это культ грубой силы. Фашизм — это уничтожение человеческой личности. Фашизм — это идеология, при помощи которой один человек хочет поставить ногу на шею другому и сделать этого другого человека рабом.

    Фашизм — это человеконенавистничество. Фашизм — это презрение к другим народам. Фашизм — это культ грубой силы. Фашизм — это уничтожение человеческой личности. Фашизм — это идеология, при помощи которой один человек хочет поставить ногу на шею другому и сделать этого другого человека рабом.

    — Константин Симонов
19. «

    Фашизм — это ложь, изрекаемая идиотами. Они сами выбрали это их мировоззрение — не думать, они не думают. Зато они завидуют Эйнштейну, Маяковскому, Гумилёву, Ландау, Зенкевичу. Заметили, как зависть осмеивает чужие труды? Она никогда не плачет, она только смеётся. Она только ворует, она ничего не умеет делать сама. Увы, как сказал один великий человек, идиотизм не лечится. Особенно, если он коричневый.

    Фашизм — это ложь, изрекаемая идиотами. Они сами выбрали это их мировоззрение — не думать, они не думают. Зато они завидуют Эйнштейну, Маяковскому, Гумилёву, Ландау, Зенкевичу. Заметили, как зависть осмеивает чужие труды? Она никогда не плачет, она только смеётся. Она только ворует, она ничего не умеет делать сама. Увы, как сказал один великий человек, идиотизм не лечится. Особенно, если он коричневый.

    — Михаил Литвенник · книга
20. «

    А победили фашизм мы, потому что не делились по национальностям. Мы все были как родные братья. Так же и сейчас надо всем объединиться и начать бороться. Только не против кого-то, а за! За свою страну, за своих людей, за процветание всех и общее благо. Тогда и фашизма никакого не будет.

    А победили фашизм мы, потому что не делились по национальностям. Мы все были как родные братья. Так же и сейчас надо всем объединиться и начать бороться. Только не против кого-то, а за! За свою страну, за своих людей, за процветание всех и общее благо. Тогда и фашизма никакого не будет.

    — Михаил Тимофеевич Калашников