61 глубоких цитата про «Красивые цитаты на тему «поэзия и поэты»»

Тема «Красивые цитаты на тему «поэзия и поэты»» — одна из самых обсуждаемых. Ниже 61 высказываний, которые говорят о ней сильнее всего.

1. «

   Встречу твой взгляд, но поверь, я чувству воли не дам и не вспыхну при этом: искусство любить подобно искусству быть поэтом.

   Встречу твой взгляд, но поверь, я чувству воли не дам и не вспыхну при этом: искусство любить подобно искусству быть поэтом.

   — Сесилия Мейрелес
2. «

   На каторгу пусть приведет нас дружба, Закованная в цепи песни. О день серебряный, Наполнив века жбан, За край переплесни.

   На каторгу пусть приведет нас дружба, Закованная в цепи песни. О день серебряный, Наполнив века жбан, За край переплесни.

   — Анатолий Мариенгоф
3. «

   Теперь я понимаю, что поэту совсем не нужно влюбляться, чтобы хорошо писать о любви. Теперь я понял, что мы лучше всего умеем говорить о том, чего бы нам хо­телось, но чего у нас нет, и что мы совсем не умеем говорить о том, чем мы полны.

   Теперь я понимаю, что поэту совсем не нужно влюбляться, чтобы хорошо писать о любви. Теперь я понял, что мы лучше всего умеем говорить о том, чего бы нам хо­телось, но чего у нас нет, и что мы совсем не умеем говорить о том, чем мы полны.

   — Виссарион Григорьевич Белинский
4. «

   Поэзия сама по себе и есть волшебство. Просто потому, что выражает словами эмоции, которые большинство людей, сколь бы сильные чувства их ни обуревали, высказать или внятно описать неспособны. Стихи говорят больше, чем описывают составляющие их слова, в стихах есть еще и ритм, и мелодия звучания последовательности звуков и… да черт его знает, что еще и о чем надо спрашивать специалистов. <...> Так набор деталей, скажем, пистолета, сложенный в кучку, еще не является самим пистолетом, пока детали не собраны, не соединены между собой в определенном порядке — не установлены связи между элементами системы. Только после этого совокупность деталей превращается в оружие. Чудо? Да, можно сказать и так — кучка железок несложной последовательностью манипуляций превращается в машину смерти, зловеще прекрасную в своей функциональности и провоцирующую владельца своими красотой и удобством на ее применение. <...> Но насколько более сложной системой, чем набор железок, является поэзия! Не только составленные в определенном порядке слова, но намеки, полутона, аллюзии, гиперболы… господи, сколько всяких терминов придумали специалисты, пытаясь поверить алгеброй гармонию! А поэт, даже не зная всей этой науки, творит чудо гармонии — создает систему, воздействующую на человеческое сознание столь мощно, что порой она способна породить мотивации, управляющие поведением миллионов людей!

   Поэзия сама по себе и есть волшебство. Просто потому, что выражает словами эмоции, которые большинство людей, сколь бы сильные чувства их ни обуревали, высказать или внятно описать неспособны. Стихи говорят больше, чем описывают составляющие их слова, в стихах есть еще и ритм, и мелодия звучания последовательности звуков и… да черт его знает, что еще и о чем надо спрашивать специалистов. <...> Так набор деталей, скажем, пистолета, сложенный в кучку, еще не является самим пистолетом, пока детали не собраны, не соединены между собой в определенном порядке — не установлены связи между элементами системы. Только после этого совокупность деталей превращается в оружие. Чудо? Да, можно сказать и так — кучка железок несложной последовательностью манипуляций превращается в машину смерти, зловеще прекрасную в своей функциональности и провоцирующую владельца своими красотой и удобством на ее применение. <...> Но насколько более сложной системой, чем набор железок, является поэзия! Не только составленные в определенном порядке слова, но намеки, полутона, аллюзии, гиперболы… господи, сколько всяких терминов придумали специалисты, пытаясь поверить алгеброй гармонию! А поэт, даже не зная всей этой науки, творит чудо гармонии — создает систему, воздействующую на человеческое сознание столь мощно, что порой она способна породить мотивации, управляющие поведением миллионов людей!

   — Евгений Красницкий · книга
5. «

   В комнатушке моей собрались сочинители танка — и за чтеньем стихов не заметили, как подкрался солнца луч к фиалкам в горшочке…

   В комнатушке моей собрались сочинители танка — и за чтеньем стихов не заметили, как подкрался солнца луч к фиалкам в горшочке…

   — Масаока Сики
6. «

   Что без страданий жизнь поэта? И что без бури океан?

   Что без страданий жизнь поэта? И что без бури океан?

   — Михаил Юрьевич Лермонтов
7. «

   О да, поэт, я назову, кто ты! Подобно деве, страстью опьяненной, Ты, урагана музыкой плененный, В пустыне можешь отыскать цветы.

   О да, поэт, я назову, кто ты! Подобно деве, страстью опьяненной, Ты, урагана музыкой плененный, В пустыне можешь отыскать цветы.

   — Дои Бансуй
8. «

   Поэзия как и любовь — это явления таланта, а талант от бога. Вот почему ни поэзию, ни любовь нельзя делать собственностью. Непременно у человека, создавшего себе в поэзии или в любви фетиш, является драма, которая была в любви у Хозе (Кармен), в поэзии Блока. Словом, талант — это путь, но не сущность. И если сущность есть бог, то подмена её фетишем порождает собственность, а собственность всегда разрешается драмой.

   Поэзия как и любовь — это явления таланта, а талант от бога. Вот почему ни поэзию, ни любовь нельзя делать собственностью. Непременно у человека, создавшего себе в поэзии или в любви фетиш, является драма, которая была в любви у Хозе (Кармен), в поэзии Блока. Словом, талант — это путь, но не сущность. И если сущность есть бог, то подмена её фетишем порождает собственность, а собственность всегда разрешается драмой.

   — Михаил Михайлович Пришвин · книга
9. «

   Сердцем добрый, как рожь, как цветы, как трава, Жил на свете поэт, как бездомная птица... Он любил океан, и ему стали сниться Золотые миры, в синеве острова. Сердцем чист, как дитя, был он болен вином, Провинился во многом... Но после с лихвою Заплатил он больницей за все и тюрьмою, Где он вместе с Иудой сидел и Христом. Так старел он, тоскуя... Корабль на причале. Стал он пылью тогда золотой покрывать Стол, и лампы бумажный колпак, и кровать, В золотые слова превращая печали. И нашел он свой мир, и с восторгом во взоре В корабле своей комнаты шел он на дно... Но его на волнах колыхало, как море, К золотым берегам прибивало вино.

   Сердцем добрый, как рожь, как цветы, как трава, Жил на свете поэт, как бездомная птица... Он любил океан, и ему стали сниться Золотые миры, в синеве острова. Сердцем чист, как дитя, был он болен вином, Провинился во многом... Но после с лихвою Заплатил он больницей за все и тюрьмою, Где он вместе с Иудой сидел и Христом. Так старел он, тоскуя... Корабль на причале. Стал он пылью тогда золотой покрывать Стол, и лампы бумажный колпак, и кровать, В золотые слова превращая печали. И нашел он свой мир, и с восторгом во взоре В корабле своей комнаты шел он на дно... Но его на волнах колыхало, как море, К золотым берегам прибивало вино.

   — Леопольд Стафф
10. «

    Ахматова молчит. Цветаева в гробу, Подстерегает век еще одну рабу. Ей тоже легче бы под насыпью могильной, Чем видеть что вокруг, и оставаться сильной. Европа — кладбище, пророчество не лжет, А эту женщину так совесть долу гнет, И в современниках она такое слышит И так значительна, хотя стихов не пишет, Что русская, неистово добра, Горчайшая из муз — души её сестра.

    Ахматова молчит. Цветаева в гробу, Подстерегает век еще одну рабу. Ей тоже легче бы под насыпью могильной, Чем видеть что вокруг, и оставаться сильной. Европа — кладбище, пророчество не лжет, А эту женщину так совесть долу гнет, И в современниках она такое слышит И так значительна, хотя стихов не пишет, Что русская, неистово добра, Горчайшая из муз — души её сестра.

    — Николай Авдеевич Оцуп
11. «

    И хотя я не был на Босфоре — Я тебе придумаю о нем. Все равно – глаза твои, как море, Голубым колышутся огнем.

    И хотя я не был на Босфоре — Я тебе придумаю о нем. Все равно – глаза твои, как море, Голубым колышутся огнем.

    — Сергей Александрович Есенин
12. «

    Одни поэты свято верят в мысль, Что обнимает мир единым словом, Другие — в высшее воображенье Иль память о единственной любви.

    Одни поэты свято верят в мысль, Что обнимает мир единым словом, Другие — в высшее воображенье Иль память о единственной любви.

    — Шеймас Хини
13. «

    Но не в одних стихах поэзия: она разлита везде, она вокруг нас… Взгляните на эти деревья, на это небо — отовсюду веет красотою и жизнью; а где красота и жизнь, там и поэзия.

    Но не в одних стихах поэзия: она разлита везде, она вокруг нас… Взгляните на эти деревья, на это небо — отовсюду веет красотою и жизнью; а где красота и жизнь, там и поэзия.

    — Иван Сергеевич Тургенев · книга
14. «

    Самая печальная радость — быть поэтом. Все остальное не в счет. Даже смерть.

    Самая печальная радость — быть поэтом. Все остальное не в счет. Даже смерть.

    — Федерико Гарсиа Лорка
15. «

    Тебя когда-нибудь целовали поэты? Вдоль по выгибающемуся меридиану живота, уже беременному новыми стихами. Изучая на вкус траектории бедра, зажигая каждым прикосновением внутреннее небо, пробивающееся наружу вместе с хриплым дыханием. Тебя целовали поэты? У них горячие губы и ледяные глаза. Они звонят в три часа ночи, чтобы предсказать новый рассвет. Они учат любить дороги, на которых легкое бессистемное счастье — такой же естественный атрибут, как гитара на плече и беспечная полуулыбка песен, пулей попадающая в живые сердца. Они шатаются дорогами слов, не касаясь земли, и умеют видеть в людях птиц. Они идут над траншеями, которые мы сами роем себе, чтобы устаканить привычный ритм — дом, работа, учеба, завтрак, ужин, беспредельная скука и надуманный смысл, не оправдывающий себя. Просто они свободны даже в тюрьмах, а мы — в тюрьмах даже на свободе. В непобедимых застенках собственных тупиковых судеб, неумело нарисованных на изнанке закрытых век в то время, когда снаружи беснуется жизнь и стремительно падают звезды. Они — сценаристы нового мира, они — центр циклона. А еще они целуют. Знаешь, как? Сметая шелуху повседневности, собирая на губах эссенцию бытия, безумный концентрат сущего, зачеркивая все лишнее и обнажая самое главное. И жизнь становится одним мгновением, но в это мгновение свершится все. Так тебя когда-нибудь целовали поэты? Нет? Ну что же... Приходи, поцелую.

    Тебя когда-нибудь целовали поэты? Вдоль по выгибающемуся меридиану живота, уже беременному новыми стихами. Изучая на вкус траектории бедра, зажигая каждым прикосновением внутреннее небо, пробивающееся наружу вместе с хриплым дыханием. Тебя целовали поэты? У них горячие губы и ледяные глаза. Они звонят в три часа ночи, чтобы предсказать новый рассвет. Они учат любить дороги, на которых легкое бессистемное счастье — такой же естественный атрибут, как гитара на плече и беспечная полуулыбка песен, пулей попадающая в живые сердца. Они шатаются дорогами слов, не касаясь земли, и умеют видеть в людях птиц. Они идут над траншеями, которые мы сами роем себе, чтобы устаканить привычный ритм — дом, работа, учеба, завтрак, ужин, беспредельная скука и надуманный смысл, не оправдывающий себя. Просто они свободны даже в тюрьмах, а мы — в тюрьмах даже на свободе. В непобедимых застенках собственных тупиковых судеб, неумело нарисованных на изнанке закрытых век в то время, когда снаружи беснуется жизнь и стремительно падают звезды. Они — сценаристы нового мира, они — центр циклона. А еще они целуют. Знаешь, как? Сметая шелуху повседневности, собирая на губах эссенцию бытия, безумный концентрат сущего, зачеркивая все лишнее и обнажая самое главное. И жизнь становится одним мгновением, но в это мгновение свершится все. Так тебя когда-нибудь целовали поэты? Нет? Ну что же... Приходи, поцелую.

    — Аль Квотион · книга
16. «

    Намыль вдохновеньем слова, Ступив на скамеечку славы. И кругом пойдет голова Всерьез, а не ради забавы.

    Намыль вдохновеньем слова, Ступив на скамеечку славы. И кругом пойдет голова Всерьез, а не ради забавы.

    — Борис Александрович Орлов
17. «

    Так ясно, что надо делать для понимания мира: нужно отказаться от себя (эгоизма), и тогда душа будет светиться (поэзия и есть свет души).

    Так ясно, что надо делать для понимания мира: нужно отказаться от себя (эгоизма), и тогда душа будет светиться (поэзия и есть свет души).

    — Михаил Михайлович Пришвин · книга
18. «

    Увы, поэзия, жемчужина мышленья! Волнения души, равно как и морей, Не властны угасить то бледное свеченье, Что образуется под мантией твоей; Но стоит гению украситься тобою, Как чернь кощунствовать начнет, от страха воя, - Твой блеск божественный его внушает ей. Энтузиазм всегда враждебен слабым душам: Опасен кажется им жар, сокрытый в нем. Но почему? Ведь мы в себе отнюдь не тушим Другие светочи, что нас палят огнем, - Жизнь, веру и любовь. Кому придет желанье Без солнца навсегда оставить мирозданье? Мы ценим бытие, хотя подчас клянем.

    Увы, поэзия, жемчужина мышленья! Волнения души, равно как и морей, Не властны угасить то бледное свеченье, Что образуется под мантией твоей; Но стоит гению украситься тобою, Как чернь кощунствовать начнет, от страха воя, - Твой блеск божественный его внушает ей. Энтузиазм всегда враждебен слабым душам: Опасен кажется им жар, сокрытый в нем. Но почему? Ведь мы в себе отнюдь не тушим Другие светочи, что нас палят огнем, - Жизнь, веру и любовь. Кому придет желанье Без солнца навсегда оставить мирозданье? Мы ценим бытие, хотя подчас клянем.

    — Альфред де Виньи
19. «

    О да, поэт, я назову, кто ты! Вулкан, что к тучам голову вздымает, И на челе твоем звезда сияет, Все недры сердца лавой залиты.

    О да, поэт, я назову, кто ты! Вулкан, что к тучам голову вздымает, И на челе твоем звезда сияет, Все недры сердца лавой залиты.

    — Дои Бансуй
20. «

    Я поэт Тела, и я поэт Души, Радости рая во мне, мучения ада во мне, Радости я прививаю себе и умножаю в себе, а мучениям я даю новый язык. Я поэт женщины и мужчины равно, И я говорю, что быть женщиной — такая же великая участь, как быть мужчиной, И я говорю, что нет более великого в мире, чем быть матерью мужчин.

    Я поэт Тела, и я поэт Души, Радости рая во мне, мучения ада во мне, Радости я прививаю себе и умножаю в себе, а мучениям я даю новый язык. Я поэт женщины и мужчины равно, И я говорю, что быть женщиной — такая же великая участь, как быть мужчиной, И я говорю, что нет более великого в мире, чем быть матерью мужчин.

    — Уолт Уитмен