61 коротких цитата Шарля Бодлера

Ниже 61 цитата Шарля Бодлера — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   И, словно пленный дух, та злая нота пела, Что этот мир неисправим, Что всюду эгоизм и нет ему предела, Он только изменяет грим.

   И, словно пленный дух, та злая нота пела, Что этот мир неисправим, Что всюду эгоизм и нет ему предела, Он только изменяет грим.

   — Цветы зла · книга
2. «

   Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем.

   Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем.
3. «

   Что красоту, любовь — все в мире смерть уносит, Что сердце — временный оплот. Все чувства, все мечты Забвенье в сумку бросит И жадной Вечности вернет.

   Что красоту, любовь — все в мире смерть уносит, Что сердце — временный оплот. Все чувства, все мечты Забвенье в сумку бросит И жадной Вечности вернет.
4. «

   А Бог — не сердится, что гул богохулений В благую высь идет из наших грешных стран? Он, как пресыщенный, упившийся тиран, Спокойно спит под шум проклятий и молений.

   А Бог — не сердится, что гул богохулений В благую высь идет из наших грешных стран? Он, как пресыщенный, упившийся тиран, Спокойно спит под шум проклятий и молений.
5. «

   Жизнь — это больница, где каждый пациент мечтает перебраться на другую кровать.

   Жизнь — это больница, где каждый пациент мечтает перебраться на другую кровать.

   — Парижский сплин · книга
6. «

   Aimons-nous doucement. L’Amour dans sa guérite, Ténébreux, embusqué, bande son arc fatal. Je connais les engins de son vieil arsenal:

   Aimons-nous doucement. L’Amour dans sa guérite, Ténébreux, embusqué, bande son arc fatal. Je connais les engins de son vieil arsenal:
7. «

   Новизна составляет переходную, текучую, случайную сторону искусства; вечное и неизменное определяет другую его сторону.

   Новизна составляет переходную, текучую, случайную сторону искусства; вечное и неизменное определяет другую его сторону.

   — Поэт современной жизни · книга
8. «

   Я — кладбище, чей сон луна давно забыла, Где черви длинные, как угрызений клуб, Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп; Я — старый будуар, весь полный роз поблеклых И позабытых мод, где в запыленных стеклах Пастели грустные и бледные Буше Впивают аромат... И вот в моей душе Бредут хромые дни неверными шагами, И, вся оснежена погибших лет клоками, Тоска, унынья плод, тираня скорбный дух, Размеры страшные бессмертья примет вдруг.

   Я — кладбище, чей сон луна давно забыла, Где черви длинные, как угрызений клуб, Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп; Я — старый будуар, весь полный роз поблеклых И позабытых мод, где в запыленных стеклах Пастели грустные и бледные Буше Впивают аромат... И вот в моей душе Бредут хромые дни неверными шагами, И, вся оснежена погибших лет клоками, Тоска, унынья плод, тираня скорбный дух, Размеры страшные бессмертья примет вдруг.

   — Цветы зла · книга
9. «

   У ног огромной статуи Венеры один из тех искусственных дураков, один из тех добровольных шутов, в чью обязанность входит забавлять королей, когда тех преследует скука или угрызения совести, — выряженный в яркий и нелепый костюм, увешанный рожками и бубенчиками, весь скорчившись возле пьедестала, поднимает глаза, полные слез, к бессмертной Богине. И эти глаза говорят: «Я последний и самый одинокий среди людей, лишенный любви и дружбы, и стоящий поэтому гораздо ниже самых несовершенных животных. Однако и я, я тоже создан, чтобы постигать и чувствовать бессмертную Красоту! Ах! Богиня! сжалься над моей печалью и моим безумием!» Но неумолимая Венера смотрит вдаль, непонятно на что, своими мраморными глазами.

   У ног огромной статуи Венеры один из тех искусственных дураков, один из тех добровольных шутов, в чью обязанность входит забавлять королей, когда тех преследует скука или угрызения совести, — выряженный в яркий и нелепый костюм, увешанный рожками и бубенчиками, весь скорчившись возле пьедестала, поднимает глаза, полные слез, к бессмертной Богине. И эти глаза говорят: «Я последний и самый одинокий среди людей, лишенный любви и дружбы, и стоящий поэтому гораздо ниже самых несовершенных животных. Однако и я, я тоже создан, чтобы постигать и чувствовать бессмертную Красоту! Ах! Богиня! сжалься над моей печалью и моим безумием!» Но неумолимая Венера смотрит вдаль, непонятно на что, своими мраморными глазами.

   — Парижский сплин · книга
10. «

    Всех возлюбив, поэт встречал лишь подозренья; От кротости его смелея с каждым днем, Все слушали: кому возносит пени, Жестокость испытать хотели все на нем.

    Всех возлюбив, поэт встречал лишь подозренья; От кротости его смелея с каждым днем, Все слушали: кому возносит пени, Жестокость испытать хотели все на нем.
11. «

    Ты суетна? глупа? ты маска? ты виденье? Пусть — я люблю в тебе и славлю Красоту.

    Ты суетна? глупа? ты маска? ты виденье? Пусть — я люблю в тебе и славлю Красоту.

    — Цветы зла · книга
12. «

    Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой.

    Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны, Полуночи дитя, мой идол роковой.
13. «

    Что такое любовь? Потребность выйти за пределы самого себя. Человек — обожающее, обожествляющее животное. Обожать, обожествлять — значит приносить себя в жертву, проституировать себя. Так что всякая любовь — проституция.

    Что такое любовь? Потребность выйти за пределы самого себя. Человек — обожающее, обожествляющее животное. Обожать, обожествлять — значит приносить себя в жертву, проституировать себя. Так что всякая любовь — проституция.

    — Моё обнажённое сердце · книга
14. «

    Как небо озарить, не знающее дня? Как разодрать завесу ночи, Тягучей, как смола, кромешной, без огня Светил, глядящих людям в очи? Как небо озарить, не знающее дня?

    Как небо озарить, не знающее дня? Как разодрать завесу ночи, Тягучей, как смола, кромешной, без огня Светил, глядящих людям в очи? Как небо озарить, не знающее дня?

    — Цветы зла · книга
15. «

    Ils me disent, tes yeux, clairs comme le cristal: «Pour toi, bizarre amant, quel est donc mon mérite?» – Sois charmante et tais-toi! Mon coeur, que tout irrite, Excepté la candeur de l’antique animal,

    Ils me disent, tes yeux, clairs comme le cristal: «Pour toi, bizarre amant, quel est donc mon mérite?» – Sois charmante et tais-toi! Mon coeur, que tout irrite, Excepté la candeur de l’antique animal,
16. «

    Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь, Но когти убери сначала. Хочу в глазах твоих красивых потонуть - В агатах с отблеском металла.

    Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь, Но когти убери сначала. Хочу в глазах твоих красивых потонуть - В агатах с отблеском металла.

    — Цветы зла · книга
17. «

    Гойя — дьявольский шабаш, где мерзкие хари Чей-то выкидыш варят, блудят старики, Молодятся старухи и в пьяном угаре Голой девочке бес надевает чулки.

    Гойя — дьявольский шабаш, где мерзкие хари Чей-то выкидыш варят, блудят старики, Молодятся старухи и в пьяном угаре Голой девочке бес надевает чулки.
18. «

    Наконец-то один! Лишь иногда с улицы доносится шум запоздалых усталых фиакров. Впереди несколько часов тишины, если не покоя. Наконец-то! Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только из-за самого себя.

    Наконец-то один! Лишь иногда с улицы доносится шум запоздалых усталых фиакров. Впереди несколько часов тишины, если не покоя. Наконец-то! Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только из-за самого себя.

    — Парижский сплин · книга
19. «

    Опьяняйтесь. Пьяным нужно быть всегда. Это — всё: в этом весь вопрос. Чтобы не чувствовать тяжкого груза Времени, что сокрушает вам плечи и пригибает к земле, нужно постоянно опьяняться.

    Опьяняйтесь. Пьяным нужно быть всегда. Это — всё: в этом весь вопрос. Чтобы не чувствовать тяжкого груза Времени, что сокрушает вам плечи и пригибает к земле, нужно постоянно опьяняться.

    — Парижский сплин · книга
20. «

    Почему вид моря доставляет нам такое бесконечное и неизбывное удовольствие? Потому что море наводит на мысли о необъятности и движении. Шесть-семь лье кажутся человеку лучом бесконечности. Вот она, бесконечность, пусть и в миниатюре. Что за беда, коль скоро этого довольно, чтобы намекнуть на идею полной бесконечности? Двенадцати-четырнадцати лье (в диаметре), двенадцати-четырнадцати лье зыблющейся воды довольно, чтобы создать самое полное представление о прекрасном, какое доступно человеку в его временном пристанище.

    Почему вид моря доставляет нам такое бесконечное и неизбывное удовольствие? Потому что море наводит на мысли о необъятности и движении. Шесть-семь лье кажутся человеку лучом бесконечности. Вот она, бесконечность, пусть и в миниатюре. Что за беда, коль скоро этого довольно, чтобы намекнуть на идею полной бесконечности? Двенадцати-четырнадцати лье (в диаметре), двенадцати-четырнадцати лье зыблющейся воды довольно, чтобы создать самое полное представление о прекрасном, какое доступно человеку в его временном пристанище.

    — Парижский сплин · книга