Я всегда тяготел к экзотическим животным — змеям, черепахам. А жаб любил с самого детства. Ведь у них такой «улыбчивый» разрез рта, замечательные глаза с серебристой или золотистой крапинкой — куда там человеческим! Очень миролюбивы и неторопливы — незаменимые качества для хорошего соседа.
Душа имеет разное количество бит, разное количество информации. Даже у жука, у червяка есть душа, но у него попроще. Она постепенно развивается, насыщается, становится сложней. Но, конечно, нет такой души, как у человека, если тем более человек верующий, религиозный. Ведь атеисты это тоже религиозные люди. Потому что надо верить, что Бога нет. Один верит, что Бог есть, а другой верит, что его нет. Потому что доказать, что Бога нет также сложно, как и доказать, что он есть.
Я всегда знал, что интеллигенция у нас не подарок. Но сегодняшняя!... Просто наказание Господне для России. И такая она оказалась кровожадная, неинтеллигентная какая-то... Казалось, такие все были художники, а тут пятки рвут — бабки делают... И безответственность потрясающая. Когда с простым человеком разговариваешь, он ни слова просто так не вымолвит, а тут реки, болота поноса словесного, лживого. Чудовищная непоследовательность. Какая там соль земли! Ленин прав был один раз: дерьмо нации, а не соль земли!..
Мы иногда сейчас начинаем искусственно делать себя умнее, чем зритель. Вот я немножечко дольше всё это расскажу, а вот здесь немножечко вы не понимаете, вы немножечко потом поймёте, дорогие друзья. А наше кино убивало тем, что оно было искромётное, моментальное. Фильмы были короткие, час тридцать. И за это время люди успевали плакать, смеяться, переживать и так далее!
[Ответ на вопрос «Если бы президентом был я...] Я бы курировал внутренние дела. И первым делом создал бы сеть концентрационных лагерей для деятелей эстрады... Композиторы с раннего утра и до поздней ночи изучали бы нотную грамоту, сольфеджио, историю музыки. Попса, которая поёт была бы обязана слушать Чайковского, Моцарта, Вивальди, Генделя, Баха — с утра до ночи. Я думаю, что более страшной пытки для них придумать нельзя. Это было бы для них ужаснее, чем плохое питание и отсутствие гонораров... А надзиратели бы следили за ними, причём за незнание — карцер...
Имидж! Что это такое никто не знает, но каждый хочет его заиметь. Для одних это благосостояние, для других — внешность, для кого-то — половая мощь. А мы такие «людные» люди. Всё время на виду. Вечно кто-то пристаёт со всякими глупостями, на улице и то подходят. С годами это становится просто невыносимо. Раздражаться, кричать, высокомерно отплёвываться — глупо. Раскрыть душу ещё глупее. И появляется на все случаи жизни эдакое «усредненное панибратство».
Лысые мужчины представляются мне людьми с прошлым, с бурной молодостью. Она — загадка, которую хочется разгадать: где же человек терял свои волосы? И когда мне надевают парик, я чувствую себя не Филлипенко, а картинкой в витрине парикмахерской.
— Джаз для России это чужая музыка? — Я с этим не согласен. Приведу пример. Когда мы встретились с оркестром Кларка Терри, это знаменитый трубач, который, кстати, играл у Дюка Эллингтона, мы с ними выступали вместе на фестивале. <...> И потом когда мы вышли после фестиваля, выяснилось, что они в одной гостинице и я предложил им наш автобус до гостиницы. И когда мы ехали, по пути кто-то сказал: «Вы знаете, у нас там напитки остались, позовём их поговорить». Мы позвали, поговорили и вдруг тромбонист один, двухметрового роста говорит: «Можно мне сказать слово? Вы знаете, как у нас к цветным относятся, но мы впервые почувствовали: только русские к нам относятся именно душой всей». Потом у него слёзы потекли. И потом говорит: «Я только сейчас понял: настоящий джаз понимают только цветные и русские».
Чтобы в себя влюбить людей, надо жить их жизнью так, что пять минут ты делаешь ихнее — оно должно стать ихним. <...> Допустим, ты танцуешь танец, чей бы он ни был, если ты оденешься хуже их, это оскорбление. Они сами могут оборванными танцевать, а ты должен выглядеть лучше. Мои костюмы всех народов мира самые дорогие, ибо я деньги не жалел на это. Я танцевал для того, чтобы быть тем, кем хочет видеть меня народ.
Что касается монетаризма, это как с космополитизмом. Когда люди не понимают, что это такое, об этом все говорят. Нет никакого особенного монетаризма. <...> Есть здравый смысл. Если делать деньги из воздуха, то, по-моему, будет инфляция. И каждый человек у себя дома почему-то знает, что если у него в кошельке, например, тысяча рублей, то две тысячи он не истратит. Ему надо пойти и взять в долг, а в долг ему дадут, только если он заслуживает это. Наше же государство считает, что можно делать деньги из воздуха и при этом рассуждать про инвестиции, социальные блага и так далее. Это простой обман и не нужно быть крупным экономистом, чтобы это понимать.
Москва, я частенько с тобой расставался, но верен тебе я в разлуке бывал. С какими людьми я в Москве встречался! Во скольких трактирах чаи пивал! Под сколькими окнами в поисках счастья бродил молодым я, встречая рассвет... Ко скольким красавицам в сердце стучался и «был любим», как сказал поэт.
Я очень не люблю, когда мы начинаем повторять чьи-то уже пути. Допустим, действительно, у нас Бродвей невозможен, также как было бы, наверное, странно, когда белые начнут танцевать рэп. Такие сугубо афроамериканские дела. Было бы забавно, если бы, допустим, ансамбль «Берёзка» был где-то в Эфиопии. У нас есть свой настоящий путь. Это главное, что в нас есть. У нас есть очень мощный стержень, который может покорить всех.
Угасание — то, что меня безумно беспокоит с ранних лет. На грани угасания — когда человек ещё чувствует, что он горит, что у него огонь есть, но он знает, что угасание близко. Это не касается определённого возраста, это вообще живёт в человеке. Это как коррида, это на грани смертельно опасных слов, которые вот-вот могут быть сказаны.
— В конце прошлого века Пётр Струве сказал, что трудно рассчитывать на какой-то прогресс российского общества до тех пор пока оно не выварится в фабричном котле. Вроде бы выварилось: индустриализация, бешеное развитие капитализма на рубеже веков. Вроде выварились... и не хватает. В каком ещё котле нам нужно вывариться, чтобы стать демократией? — Я вам советую в одно из воскресений сесть на электричку и сойти в тридцати километрах от Москвы и пройти 200-300 метров. И вы увидите эти дома XVI века, эти заборы, это ужасное состояние нашего быта. И ведь это не только под Москвой, это вся Россия! Вот пока мы ещё не выварились до конца, пока ещё мы не создали основы хотя бы бытовой цивилизации, мы ещё будем долго вывариваться.