276 цитат: всё о «отцы и дети»

276 цитат про «отцы и дети»: короткие афоризмы для статуса и развёрнутые мысли для дневника.

1. «

   Все мы рождаемся милыми, чистыми и непосредственными; поэтому мы должны быть воспитаны, прежде чем станем полноценными членами общества.

   Все мы рождаемся милыми, чистыми и непосредственными; поэтому мы должны быть воспитаны, прежде чем станем полноценными членами общества.

   — Джудит Мартин
2. «

   В воспитании детей самое важное терпение. Вообще говоря, я идеальный воспитатель. Я знаю, что нельзя с ребенком говорить на повышенных тонах, нужно общаться с ним на равных, если ребенок ниже тебя — нужно присесть к нему, чтобы ваши глаза были на одном уровне, не говорить с ним свысока, всегда уважать его мнение, понимать, что это самостоятельный и разумный человек, чье решение нужно принимать. И это все в теории. В жизни это так: «Нина, если ты не почистишь зубы, я сейчас устрою такое! И мультики ты увидишь следующий раз в декабре!» А после этого вступает жена: «Ванечка, выпей валидол, я сама с ней поговорю».

   В воспитании детей самое важное терпение. Вообще говоря, я идеальный воспитатель. Я знаю, что нельзя с ребенком говорить на повышенных тонах, нужно общаться с ним на равных, если ребенок ниже тебя — нужно присесть к нему, чтобы ваши глаза были на одном уровне, не говорить с ним свысока, всегда уважать его мнение, понимать, что это самостоятельный и разумный человек, чье решение нужно принимать. И это все в теории. В жизни это так: «Нина, если ты не почистишь зубы, я сейчас устрою такое! И мультики ты увидишь следующий раз в декабре!» А после этого вступает жена: «Ванечка, выпей валидол, я сама с ней поговорю».

   — Иван Ургант
3. «

   Естественный закон — сыновья доставляют неприятности отцам.

   Естественный закон — сыновья доставляют неприятности отцам.

   — Джон Руни · фильм
4. «

   Объявил отцу, что я больше не доктор. Он хмыкнул: «Ты ничего не стоишь без своего халата!» В тот же вечер я ушёл из города, подальше от отца и людей, которые не понимали, что причины их болезней — они сами, и что нужно смотреть в джунгли внутри себя, а не пить таблетки.

   Объявил отцу, что я больше не доктор. Он хмыкнул: «Ты ничего не стоишь без своего халата!» В тот же вечер я ушёл из города, подальше от отца и людей, которые не понимали, что причины их болезней — они сами, и что нужно смотреть в джунгли внутри себя, а не пить таблетки.

   — Мария Фариса · книга
5. «

   Поаккуратнее со списком женихов! Ты знаешь о чем я, аккуратнее со списком женихов, не то я выбью это из твоей головы!

   Поаккуратнее со списком женихов! Ты знаешь о чем я, аккуратнее со списком женихов, не то я выбью это из твоей головы!

   — Уэкфорд Сквирс · сериал
6. «

   Если поросёнком вслух с пелёнок Обзывают, баюшки-баю, - Даже самый смирененький ребёнок Превратится в будущем в свинью!

   Если поросёнком вслух с пелёнок Обзывают, баюшки-баю, - Даже самый смирененький ребёнок Превратится в будущем в свинью!
7. «

   — Атай (папа), — обращается он, не отрывая глаз от звезд, — у неба тоже душа есть, да? — Душа?... Какая же может быть у него душа? Там же люди не живут. — А почему оно постоянно мерцает, шевелится? — Это звезды тебе подмаргивают, Нурик. Ты им тоже подмигни, а то обидятся! Молчание. Мальчик снова спрашивает: — Папа, а сколько на небе звезд? — Сколько?— Отец озабоченно вглядывается в небо.— Много, очень много...— Чтобы перед ребенком не уронить достоинства и не попасть впросак, важно добавляет:— Мульон их, мульон... А вопросам мальчугана конца-краю нет. — Папа, а вон там что-то белеет, как наша Бирь зимой. Что это? Река? На небе тоже есть реки? — Это? Это Млечный Путь называется, сынок. По-на­шему — Птичий путь. — Птичий? Пап, оттуда, что ли, прилетают к нам птицы? — Оттуда... — Потому они и не блуждают, да? — Потому и не блуждают...

   — Атай (папа), — обращается он, не отрывая глаз от звезд, — у неба тоже душа есть, да? — Душа?... Какая же может быть у него душа? Там же люди не живут. — А почему оно постоянно мерцает, шевелится? — Это звезды тебе подмаргивают, Нурик. Ты им тоже подмигни, а то обидятся! Молчание. Мальчик снова спрашивает: — Папа, а сколько на небе звезд? — Сколько?— Отец озабоченно вглядывается в небо.— Много, очень много...— Чтобы перед ребенком не уронить достоинства и не попасть впросак, важно добавляет:— Мульон их, мульон... А вопросам мальчугана конца-краю нет. — Папа, а вон там что-то белеет, как наша Бирь зимой. Что это? Река? На небе тоже есть реки? — Это? Это Млечный Путь называется, сынок. По-на­шему — Птичий путь. — Птичий? Пап, оттуда, что ли, прилетают к нам птицы? — Оттуда... — Потому они и не блуждают, да? — Потому и не блуждают...

   — Ибрагим Абдуллин · книга
8. «

   Когда я учился рисовать, профессор мне сказал: если родителям нравится, значит — дерьмо.

   Когда я учился рисовать, профессор мне сказал: если родителям нравится, значит — дерьмо.

   — Серж Генсбур · фильм
9. «

   Я дуже дякую тобі за то, шо я вмію І дякую тобі за то, що я розумію Ті речі, яких не пояснюють навіть в книжках. Хай буде біля тебе завжди ангел-хранитель І я десь тут поряд буду також бродити, Щоб не міряти наше життя в телефонних дзвінках.

   Я дуже дякую тобі за то, шо я вмію І дякую тобі за то, що я розумію Ті речі, яких не пояснюють навіть в книжках. Хай буде біля тебе завжди ангел-хранитель І я десь тут поряд буду також бродити, Щоб не міряти наше життя в телефонних дзвінках.
10. «

    Впервые становясь отцом, ты не сомневаешься в том, что твой ребёнок станет продолжением тебя самого. Ты гордишься им, как самым выдающимся своим достижением, его появление на свет придаёт твоей жизни значение и смысл. А потом ты постепенно начинаешь понимать, что у твоего сына своя собственная жизнь. Он пойдёт своим путём, даже если ты хочешь, чтобы он следовал по твоим стопам, и прилагаешь к этому все усилия. В тот момент, когда Эдим осознал это, он почувствовал себя обманутым и уже не смог избавиться от этого чувства. Когда сам он был подростком, он относился к отцу совсем по-другому, уважительно внимал каждому его слову, никогда не противоречил. О, если бы он догадался тогда, что может встать на крыло и улететь прочь. Теперь уже ничего не исправишь. Но его сын в полной мере пользуется свободой, которую сам он не смог получить у собственного отца.

    Впервые становясь отцом, ты не сомневаешься в том, что твой ребёнок станет продолжением тебя самого. Ты гордишься им, как самым выдающимся своим достижением, его появление на свет придаёт твоей жизни значение и смысл. А потом ты постепенно начинаешь понимать, что у твоего сына своя собственная жизнь. Он пойдёт своим путём, даже если ты хочешь, чтобы он следовал по твоим стопам, и прилагаешь к этому все усилия. В тот момент, когда Эдим осознал это, он почувствовал себя обманутым и уже не смог избавиться от этого чувства. Когда сам он был подростком, он относился к отцу совсем по-другому, уважительно внимал каждому его слову, никогда не противоречил. О, если бы он догадался тогда, что может встать на крыло и улететь прочь. Теперь уже ничего не исправишь. Но его сын в полной мере пользуется свободой, которую сам он не смог получить у собственного отца.

    — Элиф Шафак · книга
11. «

    — Ты? Ты мой мятежный сын? Подойди сюда. — Ты не мой отец. Отцы не ждут, когда тебе исполнится 11, чтобы явиться и отчитать тебя. — Что? — Если у меня неприятности с отцом, то это не с тобой. Это будет тот отец, который был рядом. Ты не мой отец.

    — Ты? Ты мой мятежный сын? Подойди сюда. — Ты не мой отец. Отцы не ждут, когда тебе исполнится 11, чтобы явиться и отчитать тебя. — Что? — Если у меня неприятности с отцом, то это не с тобой. Это будет тот отец, который был рядом. Ты не мой отец.

    — Адам Янг · сериал
12. «

    ... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер, и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых», — сказала моя дочь. Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности, — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти, ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека, рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда, до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви. <...> «Мне пора на витрину, — думал я, — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда. Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.

    ... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер, и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых», — сказала моя дочь. Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности, — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти, ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека, рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда, до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви. <...> «Мне пора на витрину, — думал я, — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда. Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.

    — Юрий Визбор · книга
13. «

    Мужчина радуется, когда у него есть дети.

    Мужчина радуется, когда у него есть дети.

    — Луис Д’Анджело · фильм
14. «

    Ведь в глазах отца ты всегда остаешься ребенком, сколько бы тебе ни было лет и сколько бы времени вы ни находились в разлуке.

    Ведь в глазах отца ты всегда остаешься ребенком, сколько бы тебе ни было лет и сколько бы времени вы ни находились в разлуке.

    — Джон Коннолли · книга
15. «

    Суеверное идолопоклонство, присущее буржуазной одержимости книгами, досаждает мне до чрезвычайности. Подумайте, сколько детей забросило чтение лишь потому, что какой-то ханжа выбранил их за слишком небрежно перевернутую страницу. Мир полон людей, любящих повторять, что к книгам «следует относиться с уважением». Но говорил ли нам кто-нибудь, что с уважением следует относиться к словам.

    Суеверное идолопоклонство, присущее буржуазной одержимости книгами, досаждает мне до чрезвычайности. Подумайте, сколько детей забросило чтение лишь потому, что какой-то ханжа выбранил их за слишком небрежно перевернутую страницу. Мир полон людей, любящих повторять, что к книгам «следует относиться с уважением». Но говорил ли нам кто-нибудь, что с уважением следует относиться к словам.

    — Стивен Фрай · книга
16. «

    Отцовские подозрения будут посильнее материнского чутья.

    Отцовские подозрения будут посильнее материнского чутья.

    — Элис Сиболд · книга
17. «

    — Тань, не переживай, твой шоколад в тысячу раз вкуснее. Я же видел, как в прошлом году ты их победила. — А ты что, был? — Доча, даже если ты меня не видишь, я всегда рядом. — А ты что за мной подсматриваешь? — Присматриваю.

    — Тань, не переживай, твой шоколад в тысячу раз вкуснее. Я же видел, как в прошлом году ты их победила. — А ты что, был? — Доча, даже если ты меня не видишь, я всегда рядом. — А ты что за мной подсматриваешь? — Присматриваю.

    — садовник Геннадий Петрович (Гена) · фильм
18. «

    Блажен родитель, который и к временной жизни возродил, и к вечной жизни возродил детей своих. Окаянен родитель, который к временной жизни родил детей, но к вечной жизни двери им закрыл – закрыл то небрежением о хорошем воспитании, то соблазнами своими. Лучше человеку не родиться, нежели родиться и в вечной погибели быть.

    Блажен родитель, который и к временной жизни возродил, и к вечной жизни возродил детей своих. Окаянен родитель, который к временной жизни родил детей, но к вечной жизни двери им закрыл – закрыл то небрежением о хорошем воспитании, то соблазнами своими. Лучше человеку не родиться, нежели родиться и в вечной погибели быть.

    — Святитель Тихон Задонский
19. «

    Этот наряд оказался полностью черным и являлся абсолютной противоположностью его обычной одежде: лёгкие зауженные брюки заканчивались у тяжёлых шнурованных ботинок; декоративно порванный в паре мест лонгслив казался непривычно приталенным, сквозь прорехи виднелась угольно-чёрная подкладочная ткань, но Нил всё равно проверил каждый надрыв по несколько раз, чтобы убедиться, что в одежде нет реальных дыр и его кожу не видно. Он почти чувствовал каждый свой шрам сквозь тонкую материю. Оставалась только одна вещь, которую нужно было изменить. Волнение неприятно закололо под кожей, когда он доставал из глаз контактные линзы. Он проморгался, привыкая к их отсутствию, а смыл в туалет. От одного взгляда в зеркало дыхание застряло в горле − последний раз Нил видел свой натуральный цвет глаз больше года назад и с тех пор ни разу не вставал с кровати, не надев перед этим линзы. Холодный, словно лёд, голубой казался только ярче на фоне чёрных волос и одежды. Нил не мог равнодушно смотреть на этот подарок отца.

    Этот наряд оказался полностью черным и являлся абсолютной противоположностью его обычной одежде: лёгкие зауженные брюки заканчивались у тяжёлых шнурованных ботинок; декоративно порванный в паре мест лонгслив казался непривычно приталенным, сквозь прорехи виднелась угольно-чёрная подкладочная ткань, но Нил всё равно проверил каждый надрыв по несколько раз, чтобы убедиться, что в одежде нет реальных дыр и его кожу не видно. Он почти чувствовал каждый свой шрам сквозь тонкую материю. Оставалась только одна вещь, которую нужно было изменить. Волнение неприятно закололо под кожей, когда он доставал из глаз контактные линзы. Он проморгался, привыкая к их отсутствию, а смыл в туалет. От одного взгляда в зеркало дыхание застряло в горле − последний раз Нил видел свой натуральный цвет глаз больше года назад и с тех пор ни разу не вставал с кровати, не надев перед этим линзы. Холодный, словно лёд, голубой казался только ярче на фоне чёрных волос и одежды. Нил не мог равнодушно смотреть на этот подарок отца.

    — Нора Сакавич · книга
20. «

    Все мы так или иначе мечтаем о том жизненном пути детей, который должен соответствовать нашим ожиданиям. Мы что-то себе придумали, сами с чем-то где-то не справились, а дети становятся заложниками чужих мечтаний и рабами нереализованных планов своих родителей.

    Все мы так или иначе мечтаем о том жизненном пути детей, который должен соответствовать нашим ожиданиям. Мы что-то себе придумали, сами с чем-то где-то не справились, а дети становятся заложниками чужих мечтаний и рабами нереализованных планов своих родителей.

    — Екатерина Сиванова