Я берегу в душе́ твоё дыханье, согретый им как вешним дуновеньем, которое приносит равноденствие в такую ночь, когда всё небо в звёздах, как будто зимние дожди не лили ещё на той неделе.
В величественном сиянии Осенняя луна проплывает по мелководью небес, И зеркальные пруды на земле выгибают спины и сверкают своей драконьей чешуей, Когда лунный лик оказывается над ними.
Никогда луна так тихо с неба не смотрела! Сумерек плывущих лира тишиной запела, В ветви тёмные вплетая синих теней сонмы... Нежным и таким спокойным неба я не помню! <...> Так и мне, озёрной птицей, в песне изнемочь бы, Лишь успеть сказать, как в душу заглянула ночь мне, И что крылья в беспредельность сотканы мне снами, А мечты на хрупких мачтах вздулись парусами; Рассказать, как близость смерти вдруг преображает Песню, что слагает лебедь, с песней умирая, И как ясно мне, что душам в океане этом Смерть – лишь новая дорога розового цвета; И что сказкой обернётся дерзкий мир поэта И что не было вовеки ночи тише этой, Что с великими мужами здесь лежать мне вместе, Что я – царь и что поэт я, умираю в песне, Чтобы сердце моё в лире вас веками грело... Никогда луна так тихо с неба не смотрела!
Мне нравилось бродить по городу, среди людей. Не глядя «выхватывать» человека из толпы и читать его эмоции, видеть мир, окрашенный его чувствами. Для одного ночь была чёрной, враждебной, холодной. Для другого — мистической и романтичной. Для третьего — временем суток, которое нужно тратить только на сон или секс.
Несет прохладу ночь, дневной смиряя зной, И нивы освежив и небеса росой, Отдохновение дарует нам, усталым, Заботы наши скрыв под черным покрывалом. Распахивает ночь широкие крыла, И весь безмолвный мир их тень обволокла, И льется тишина и ласка струй дремотных По жилам и костям натруженных животных.
Будет время, и берёзы вспыхнут жёлтою листвой над раскрашенной морозом полосой береговой, и к стволу прижавшись ухом, ты услышишь, как Луна шепчет ласково и глухо прямо в ночь.
Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза И на крыши сползла по ресницам. Встала печаль, как Лазарь, И побежала на улицы рыдать и виниться. Кидалась на шеи — и все шарахались И кричали: безумная! И в барабанные перепонки вопами страха Били, как в звенящие бубны.
День утомленный лег и размяк в душных кирпичных гнездах. А вечер поспешно напяливал фрак, черный, в серебряных звездах. Ишь, разошелся, темнеет и ну... зовет черноокую ночку. Тоже пижон, а такую луну забыл разорвать на сорочку... <...> А ночь отдавалась... расстегивал медленно бледный рассвет. Когда же, нежно обласкав, он обнажил ее жестоко, она лежала в облаках губами алыми к востоку.
Le soleil au déclin empourprait la montagne Et notre amour saignait comme les groseilliers Puis étoilant ce pâle automne d'Allemagne La nuit pleurant des lueurs mourait à nos pieds