Язык играет в произведении искусства не меньшую роль, чем идеи, он — их символ. Вот это-то и хотел сказать Джойс своим языком. Но не только человеческие глубины нуждаются в своем языке: темный язык — вот адекватное средство выражения темных состояний души.
Есть поэты, опускающиеся вниз, к другим. Есть поэты, возвышающие до себя и тем самым резко ограничивающие свой круг. После них всё кажется наивным, пошлым, несовершенным. Так в музее вдруг наталкиваешься на шедевр, после которого идти дальше — бессмысленно.
В чудесных голосах леса Бальтазару слышалась безутешная жалоба природы, и, казалось, он и сам должен раствориться в этой жалобе, и всё его существование — чувство глубочайшей непреодолимой боли.
Мы блуждаем по кругу, настолько ограниченному нашими собственными заботами, что больше не можем отличить правды от фальши, ганстерских прихотей от чистейших идеалов.
О три суровые математики, я не забывал вас с тех пор, как ваши мудрые уроки, слаще меда, вошли в мое сердце подобно живительной влаге. Арифметика! Алгебра! Геомертия! Великая троица! Лучезарное единство! Безумен тот, кто не узнал вас.
Религия множественна: каждый — сознательно или бессознательно — творит Бога сам. Скажи мне, кто твой Бог, и я скажу, кто ты. Как только не добывают Бога: рвением, нирваной, самоистязанием, трудом, покорностью, насилием, преследованием еретиков, благостью, молчанием, распятием, наукой, искусством, атеизмом, болтовней...
Границы между бытием и сознанием нет: полное единство идей и событий, восприятия и воображения, памяти и дления, внутренней речи и слов. Сознание вплетается в бытие, бытие вплетается в сознание. Время растворяется и исчезает. Времени нет: всё происходит здесь и сейчас.